Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Стихотворения Марии Луценко

СТРАННИЦА

"Я страница твоему перу,
Всё приму. Я - белая страница."
М. Цветаева

Мы никогда не сможем породниться.
Творениям бескрылым не чета,
я - странница. И всё же я - страница,
на языке любви меня читай.

Кто счастлив взаперти, а кто стремится
на свет, и тяготится во плоти.
Я - странница. И всё же я - страница,
по ней ты можешь время перейти.

Пусть на строке моей повременится,
тебе, дружок, не причинит вреда
ночей моих тягучих вереница
и серых дней коротких череда.

Мелькнут перед глазами и с ресницы
слетят пылинки памяти во тьму.
Тебе я буду бесконечно сниться,
но в дальнюю дорогу не возьму.

Есть книга звёзд, она во мгле хранится,
в ней кем-то предначертаны пути
мне, страннице небес, твоей странице.
Прости меня, прочти меня, Прочти.


МУЗА

Ночами полнолунными, купальскими
идёшь ко мне с изгрызанными пальцами,
с бессонницей в дорожном узелке.

Ты у других - холёная, культурная,
изысканная ..ять литературная
с остротами на длинном языке,

а у меня издёрганная, нервная,
торчишь на кухне на неделю вербную,
постишься и грызёшь карандаши,

чефиришь, втихаря крадёшь сухарики,
и говоришь: "куда не глянь - бухарики,
поэты, ты хоть строчку напиши!"

И я тебя с таким несносным норовом
в своём раю тетрадно-кохиноровом
на раскладушку вновь кладу в углу,

но до утра, паршивая, ты чешешься,
и шепчешься, и шепчешься - хоть вешайся! -
и спишь полдня с подушкой на полу.

Не тесно мне с тобой, а просто тягостно.
В дупло не возвращается летяга сна,
пищат бельчата мыслей до утра,

но если ты покинешь это логово,
я точно знаю - не узнаю многого,
и потому не говорю "пора".

Когда-нибудь меня ты пустишь по миру
и мусорные баки будем поровну
делить мы, как заправские бомжи.

Как быть тогда нам с планами вселенскими,
с повадками твоими королевскими,
и чей нам обживать подвал, скажи?


ТВОЙ ПОЦЕЛУЙ

Твой поцелуй запомнил старый Киев,
когда бродили мы по Щекавице.
Мы были безрассудные такие,
беспечные, а он всё длится, длится.

Твой поцелуй мелькал в окне трамвая,
летящего в депо ночной столицы.
Мы жили врозь, друг друга выживая
из памяти, а поцелуй всё длится.

Сочней и слаще сделавшись с годами,
он след оставил даже на странице,
мы от него скрывались городами
и странами, а он, упрямый, длится.

Его переманили времена и
присвоили себе другие лица,
о том, что наш он, не упоминали...

Чужой зиме пришла пора стелиться,
и на Днепре простынку поменяли.
Нас нет давно, но поцелуй
всё длится.




РАЗМЫШЛЕНИЯ СТАРИННОЙ ШЛЯПЫ

Я вышла из моды. Из моды выходят все шляпы.
Цена не важна, не имеют значенья фасоны.
Хоть, дамочка, вам я к любой вашей сумочке шла бы,
валяюсь в коробке, одна, больше века, и сонно

мечтаю о зонтиках, летних ветрах, дилижансах,
о модных салонах, воюю с обидой и болью,
и шёлковый бант мой померк и плотнее прижался
к пушистому фетру, но всё же сражается с молью!

Я помню, как перья мои вдохновенно взлетали,
и падали зыбкие тени над вязью курсива,
когда получила хозяйка письмо из Италии,
где он признавался: "Ты стала безумно красива!",

как ливень холодной разлуки ей падал на щёки…
Но тьма оказалась страшнее любой непогоды!
Но тьма - это всё, что я вижу из маленькой щёлки
в картонной коробке с тех пор, как я вышла из моды!

Так вышли из моды манто, и пальто с пелериной,
и письма, которые долго таились в конверте,
и цепкое зеркало в раме массивной, старинной,
и вера, что наша любовь будет длиться до смерти,

и честность, и совесть, и скромность, и робость, и нежность!
Текли мутноватые, серые времени воды…
Поблекла от старости некогда яркая внешность.
Всё в жизни проходит. Всё в жизни выходит из моды.

Я вышла из моды.Но если выходит из дома
хозяйка моя, тут же внучка её втихомолку
коробку берёт, и меня наполняет истома,
когда прикрываю полями кудрявую чёлку.

Ложась ей на голову светлую гордо и плавно,
я верю, что Рим покорим мы, Варшаву и Вену...
А девочка шепчет: "старинная шляпка, как славно!
Когда подрасту, непременно такую надену!"


РУКАМИ БОГА

Руками Бога, всё руками Бога:
мыть, гладить, убирать, стелить кровать,
растить в саду подсолнухи Ван-Гога,
а после исступлённо рисовать.

Руками Бога, всё Его руками:
от колоса в земле - до колеса,
а месяца коса идёт на камень -
находит камень и твоя коса.

Руками Бога, всё - руками Бога:
наотмашь лупят, яблони трясут,
дописывают строки некролога,
вершат над миром самый страшный суд.

Руками Бога лечим и калечим,
не разобрав, что свято, что грешно,
терзаем струны, обнажаем плечи,
руками Бога всё возможно,

но когда нам кем-то срок земной скостится,
и пара дней останется в горсти,
как хочется своей перекреститься,
и прошептать последнее "прости".

ЯНТАРЬ

- Кем ты была, моя душа,
когда была мала?
- Текла я тихо, не спеша,
как древняя смола,
горячим соком по стволу,
по вековой сосне,
из тьмы – на свет,
и вновь во мглу,
как будто бы во сне.

- Кого любила ты, душа?
- Древесного жучка.
Мы целовались, не дыша,
у верхнего сучка.
Я становилась на заре
прозрачнее стекла.
Он полз по молодой коре,
а я за ним текла.

- Скажи мне, древняя душа,
а что стряслось потом?
- Потом случайный был пожар,
и с ним воды поток,
в лесу тогда погибли все:
и бук, и стройный тис,
а после жили на косе
Юрате и Костис.

- А кто принес тебя в ломбард?
- Да был один кустарь.
Басил из рыжих бакенбард:
- Есть редкостный янтарь!
Отдам его за полцены,
мне хватит с головой,
взгляните, с левой стороны -
жучок, он как живой!

- И как же быть теперь с тобой,
янтарная смола?
- Возьми меня и брось в прибой,
где я слезой была.
А хочешь, просто подари
кому-то из друзей.
И есть музей, где янтари,
согласна и в музей.

Готовь любую западню -
оправе грош цена.
Лишь только тем, кого храню
у сердца, я ценна.
Что хочешь, то и мастери,
шлифуй любую грань,
но видишь, там жучок внутри?
Не тронь его,
не рань!

ОДЕССКОЕ

У качелей одно на уме, хоть скрипят о высоком.
Только сядешь, и вмиг рассекретят тебя облака.
Улыбается память, и бурым измазавшись соком,
обдирает о камни орехам зелёным бока.

Здесь впадает река моя в крайности, в райности, в детство,
оставляя пороги, сливается с новой водой.
В этот город впадая, так хочется сразу раздеться,
скинуть сумки, набитые мятой, лежалой бедой,

и по первому, самому древнему зову природы
стать по косточки в море, русалочью верность храня,
и входить так же тихо и нежно в солёные воды,
как однажды входил ты за тайнами жизни в меня.

В ШАЛАШЕ ТИШИНЫ

С той поры, как живу я с тобой в шалаше тишины
вдалеке от беды, от людской стоголосой молвы,
стала тише я тёмной воды, ниже первой травы,
и покорнее самой последней гаремной жены.

Не печалят меня отголоски дурных новостей.
Не причалят сюда лодки диких голодных страстей.
К мегаполису прошлого тропы в кустах бузины
не видны. Мы с тобой спасены в шалаше тишины.

Можно пить здесь и петь, и баюкать себе малышей,
выходить из себя, продолжая сидеть в шалаше,
по болотам бродить и толкаться в толпе камышей,
и молчать, и шуршать столько, сколько угодно душе.

Можно вырыть колодец и погреб, построить сарай.
Говорят, нет здесь рая… Но что это, если не рай,
если рядом любые слова, и они не важны
и не значимы больше у нас в шалаше тишины?

БОЛЬНИЧНОЕ

Не выспался мой день. Он зол и сер.
Я – в очереди молча жду укола.
Психушка – неплохая, братец, школа.
Есть аттестат – повестка в диспансер.

Она – мой ад кромешный и Парнас,
Тяжелый крест на женственные плечи.
К вечерне зажигают в храме свечи,
И кажется, что там поют про нас.

И кажется, недаром мне дана
судьбы моей пустынная Голгофа.
И голубь Иордана голубого.
Мне тридцать, я почти что казнена.

Крести меня от бешеной тоски
огнем с плиты, потом водой из крана,
когда от страха я, проснувшись рано,
бегу уничтожать черновики,

затем бреду весь мир одна спасать,
затем лежу, бредовая, в отключке.
Все говорят: она дошла "до ручки",
А чем же мне ещё тогда писать,

чтобы воскреснуть в шелковой траве,
Превозмогая волны дикой боли.
О, как свободно пишется в неволе!
Перловка в миске.
Перлы в голове.


НЕ ОТКРЫВАЙ

Не открывай.
Не открывай мне глаза пока.
Видишь, лодочка в рукаве реки застыла, как запонка?
Видишь ястреба на ветру колючем, северо-западном?
Видишь, в заводях памяти - ирисы с неслышным запахом?

Не открывай.
Спрячь под ладонью глаза мои.
Видишь дни наши ситцевые, синие, просторные самые?
Взять бы их все сразу, напялить и выносить заново,
выветрить их ветром, в закатное бросив зарево!

Не открывай.
Спой лучше мне баю-баюшки
про трамвай, через белые зимы ползущий к бабушке.
Видишь, в нём у окна на сиденье – малышка-Марьюшка
ест бутерброды, спит и теряет варежки?

Не открывай.
Это станет для меня лучшим выходом.
Тот, кто сделает вдох, пусть моим насладится выдохом!
Видишь эти хоромы с охраной, с колоннами, с арками?
Не лучше ли бегать над парками со старыми санками?

Не открывай.
Не открывай мне глаза уже.
Вот и щёлочка в мир иной – нас разве оттянешь за уши?
Лучше рядом ляг, ляг рядом со мной, и мы станем, как залежи
драгоценных металлов, покрепче руками глаза держи!

Видишь, тот, кто любил тебя, сходит со сцены в сумерки.
Видишь тех, кто не знал тебя, тех, что давным-давно умерли,
а после воскресли, и плача не слышно сиротского.
Видишь Бродского, не старика, молодого Бродского,

в телогрейке казённой, в далёкой забитой Норенской!
Видишь, там, на полях чьей-то школьной тетрадки новенькой
пляшут каракули, эльфы, принцессы, гномики,
двоек виновники - вечные крестики-нолики!

Нолики… Крестики...
Кресты над пустыми могилами!
Ничего, что вчера, и сегодня, и завтра погибли мы.
Вот она, наша юность, за кадром, летит за крышами,
за земным закатом, и держит глаза закрытыми.