Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

MY DOWN

21 февраля моя страна собирается праздновать великий день циничного отрицания ценностей революции. Именно так, а не иначе, я называю нынешний режим Украины. Пришла пора поговорить о главном.

О моей неизменившейся идентичности, которую я вытаскиваю, как старую тряпичную куклу из вороха скандалов. Поношенная, но сойдет.

Поговорить о феномене My Down - давно забытой детской идентичности родом из ранней студенческой романтики гуманистического бунта имени Цоя. Кто такие были эти люди, на чьих костях националисты устроили спектакль ради прихода нынешней украинской власти и ради пущего злорадства истероидных кремлевских имперцев? Кто такой был, например, мой знакомый Андрей Черненко, вышедший на Майдан в первый и последний раз в жизни - ради протеста против насилия? Кто такие были студенты, стоявшие рядом со мной, все эти Дениски, Санечки, Анечки?

Стоявшие тогда, когда вы, вопящие то о моих кривых зубах, то о моих кривых мыслях, тихо сидели дома и лайкали «Кто я?», понимая его как гимн Дмитрию Донцову, или заливались злорадным смехом при очередном павшем под пулями снайперов пареньке? Заливались – точно так же, как сейчас тетушки с кастрюлями на голове радуются гибели доктора Лизы.

Могут ли люди, которых возмутил факт избиения молодежи радоваться гибелям сотен мирных людей на Донбассе? Как выяснилось, часть зомби из искренно уверовавших в украинское восхождение на вершину национальной турчиновской славы - может. Но это - только видимая по социальным сетям часть обывателей, упивающихся падением вражеских самолетиков в большей степени, нежели отсутствием теплых свитеров у своих же солдат в военных госпиталях.

У скандального индийского режиссера Дипы Мехты, чьи премьеры громят фундаменталисты, есть великолепное кино «Дети полуночи» - о старых героях индийской борьбы за независимость, впоследствии уничтоженных правительством Индиры Ганди и развязанной им гражданско-гибридной войной.
Я хочу поговорить об украинских «детях полуночи». Чего мы хотели? Чего хотели те, кто вышел на площадь, пока она еще была Сенатской, а не Лобным местом? Почему понятия «левак», «демократ», «социальный либерал» стали ругательством и в глазах русских, и в глазах украинских правых?

Мы хотели ликвидации олигархата и воровства. Этого не произошло. Мы хотели гражданских свобод для людей разных взглядов и отсутствия политической цензуры. Их нет. Мы, наконец, хотели мира и диалога, - их также нет. Есть доносы, аресты, погросы. Говорить о том, что «российская агрессия всему виной» в стране, которая не в состоянии уважать права своего же восточного региона на самоопределение, я могу. Могу, но не хочу. Несмотря на то, что прокачанные фанатики из Донбасса, меня ненавидят как «бандеровку».

Сегодня я вернулась из России. Поезда, вокзалы, самолеты, проекты. Говорю то, что видела, а не то, что наивные украинцы читают в Интернете. В России – более-менее спокойно, и правовой порядок таки есть. В России действует многочисленная системная либеральная оппозиция, которой позволяют быть с переменным успехом арестов и выпусканий. Но. В России четко взят курс на имперскую (правую!) радикализацию со всем меньшим количеством интернациональной советской ностальгии для любителей всеобщего равенства и колбасы по два двадцать. Ситуация в РФ полностью отражает украинскую: власть эксплуатирует политику войны и культ патрональной государственности, то придерживая, то спуская уличных монархических псов. Последние рвутся что-то сломать, восславить Муссолини и достать «проклятых хохлов».

Марксисты, которые охраняли мой концерт, находятся в оппозиции к Путину. Это уникальный случай в трагикомической постсоветской истории: бывшего волонтера ныне умершего русскоязычного либерального крыла Правого Сектора (членом которого я не была, вопреки чаяниям кремлевцев) и космополитического поэта охраняли... европейские социалисты в камуфле Че Гевары. Некоторые из них провели на Майдане первые месяцы в анархических иллюзиях о братстве Жана-Жака Руссо и Егорушки Летова в духе моей революционной поэзии о граде Солнца. С ними можно поговорить о Чичкане, Жижеке и Скорсезе без ущерба для морального здоровья.

С ними – хорошо. И спасибо им за возвращение в духовное детство 2013 года.

Я хочу еще раз заострить ваше внимание на интереснейшем моменте. Просто, чтобы вы подумали головой. После появления моей заметки «СТРАХ» о новом тоталитаризме в Украине, которую процитировали и извратили десятки ресурсов от ДНР до Кремля, началась длинная травля со стороны фанатичных украинцев, объявивших меня предателем Родины. Ладно. Но. Ровно через день (!) не менее острой травлей ответили радикалы Новороссии. Я, конечно, могу это объяснить двумя банальными причинами: издержками популярности блога, где я пишу о своем участии в волонтерстве АТО, и сливом со стороны своих же, чтобы было удобнее загребать неугодных чужими руками. Могу, но не хочу.

Причины здесь гораздо глубже и о причинах проговорились сами имперцы в пылу виртуального терроризма, который я не стираю с паблика, чтобы влюбленные в Америку русские либералы, превратившие мою страну в засахаренную виньетку для острастки Путина увидели, кто такие украинские нацисты. Чтобы украинские любители русского мира наконец-то открыли глаза на фашистские стороны своего генетического детища.

Итак, чего хочет Кремль? Скажу откровенно: усиления нацизма в Украине, бесчинств добробатов и продолжения обстрелов ВСУ Донбасса. Ему удобно видеть мою страну изолированным этническим анклавом для рогулей и жандармов. Шароварная диктатура развязывает руки кремлевской пропаганде и превращает фейк о Бандере в неприглядную действительность. Именно этим можно объяснить неожиданную ненависть ко мне со стороны путинистов после критики режима Порошенко: прямо, как за родного, вступились. Один из кремлевцев даже посоветовал украинскому вышиватнику поскорее посадить меня, потому что, "чем меньше будет гражданских интеллектуалов, тем скорее наступит в Украине новый колониальный пророссийский режим" (парафраз). Из крайности в крайность.

Искусственно навязанная проблема троллинга русской культуры, свастики на заборах и предплечьях, цензура в государственных учреждениях и сине-желтая пионерия - именно такие вещи развивала бы здесь я, будь я хитрым-прехитрым Путиным. Получается, что обе олигархические системы, отвлекая войной и фашизмом свои народы от внутренних социальных проблем, продолжают красть и репрессировать.

Итак, ребята, украинские и русские фанатики? Кем вы хотели видеть поэта Бильченко: российским агентом и национальным предателем? Или Геббельсом Правого Сектора? Или раскаявшейся «кастрюлькой»? Человеком, которого легко додавить, кошмаря его вопросами о том, когда я покончу с собой? Один из бывших донецких ополченцев из России, жаждущих разломать мне голову, резонно задал мне вопрос: «А как можно одновременно быть бандеровцем и сепаратистом, чевой-то я не понимаю?» Хороший вопрос, молодец.

Нет, ребята, в канун 21 февраля сообщаю вам. Что это – не я изменилась. Я выражаю и выражала ценности начального этапа революции. Ценности, которые нынче считаются «левыми», потому что человек и его социальная защита вкупе со свободой слова в них ставятся в них выше государства, империи, нации. Это украинская власть предала идеалы раннего Майдана вкупе с националистами.

Дискредитация идеи не может отрицать самой идеи. И победи это идея, не возненавидели бы Украину жители Горловки.

Спектакль с сакральной жертвой не может отринуть факта зарождения гражданственности, искорененной тут же, с первого дня «Победы», даже раньше - с первого портрета Бандеры на площади. И, если я отрицаю украинскую власть, сие не значит, что я отрицаю революцию, в которую верила. Скажу больше. А если я и отрицаю этническую революцию, сие не значит, что я отрицаю мирный демократический путь реформ, с которого начинался наш ранний протест. И тем более, это не значит, что я поддерживаю русский мир. Хватит заниматься малолетними обобщениями. Это значит одно: системы сплелись в тиски. И единственное, что я могу – это называть вещи своими именами и фехтовать в две руки.

Доживи Иисус до Крестовых походов во имя освобождения Гроба Господня на Донбассе, он бы стал арабом. Доживи Магомет до ИГИЛ, он бы стал христианином.

Я же хочу найти днем с огнем в стране людей, которые еще помнят, за что там стояли обманутые ребята-гуманисты. Именно их больше всего и боится российская фашистская традиция. Именно их боится украинская националистическая тусовка. Именно их и хотят Биба с Бобой стереть окончательно, чтобы черно-белые битвы были продолжены до полного взаимного геноцида, до разрыва демократических связей между славянскими народами вне режимов.

Об этом позавчера в Петербурге я давала интервью радио «Свобода». На что мне сказали: редактор может поставить темник на мои слова об идеализации трепетными русскими либералами украинского европейского курса. У деток конфетку отбирают.

Жду записи без купюр, либералы.

Сегодня я делала запись с телеканалом «Вести» РФ на Майдане в разгаре очередного патриотического митинга, оставшегося за спиной, но сотрудники начали сомневаться, пускать ли в эфир мои слова о том, что я не только критикую украинский национализм, но и поддерживаю первый либерально-демократический «левый» Майдан, с которого начался цикл «Чело вечности», прочитанный вчера на Арбате.

Жду записи без купюр, консерваторы.

Посмотрим. Вспомнит ли кто-то из «олдовых» My Down, кем он был и понимает ли он, кем он сейчас стал. А, чтобы вам, ребята, легче было вспомнить, впервые включаю в блог написанное мной стихотворение 23 февраля 2014 года. Может, тогда дойдет, как давно я начала критиковать украинскую власть. Сверить легко по поисковику.

БЖ. Победа

Марии Берлинской

Я стоял – и роились пули. Как в Крыму – мошкара и звёзды.
Я хрипел обгорелым горлом, задыхаясь в глуши прослушек.
Форт был взят. Подошли ребята, ? и сушили цветы и вёсла,
И плясали они вприсядку, и палили салют из пушек.

Те, кто раньше боялись «лайкать», ? стали громко, красиво лаять.
Записались в ряды поэтов, идеологов, попугаев,
Составителей антологий… Я совсем не желаю зла им.
Я заранее всё предвидел. И заранее всех прощаю.

Потому что у всех народов есть такая игра: «Post Factum»:
Тот, который в неё играет, ? всё обрыщет и всё обрящет.
Обмануть можно деток в школе. Но несущих за гробом факел
Не обманешь. А я – несущий (что читается: «Я ? лежащий»).

«Что ты хочешь? – Мне скажет умник. – Это было и это будет:
У солдата – сухарь в кармане. У фельдмаршала – стол со сдобой.
Не печалься. Don’t worry, в общем. Пей шампанское. Жуй свой бутик.
Исповедуйся. Съезди в горы. Напиши мемуары. Сдохни».

Но ещё остаётся голос. Голый крик среди слов во фраках.
Голос Летова. Голос Леты. Голос ангела против змея.
Голос – внятный, как пять копеек, заслуживший простую фразу:

К награждению
Непричастных
Отношения
Не имею.

23 февраля 2014 г. Первый день после Победы.

В ТИСКАХ: СУДЬБА ПОЭТА МАЙДАНА

В массовом сознании Украины сегодня принято издеваться над гуманитарным образованием, отождествляя его с чем-то вроде предательства или комнатной сентиментальности. Несмотря на этот дешевый фашистский трюк, осмелюсь процитировать Пауля Тиллиха: человек проходит определенные стадии развития мужества. Первая называется – мужество быть частью. Это, когда стоят в толпе или сидят в окопе, чтобы меньше бояться пуль. Вторая – мужество быть собой. Это, когда ты обладаешь достаточной стойкостью, чтобы сказать толпе, с которой стоял или сидел, свое жесткое «нет». Третья – мужество принять принятие, то есть сохранить идентичность в себе.

К чему это я? К вопросу об идентичности бывших участников Майдана. Ребята, мне стыдно смотреть на всех нас, включая себя, потому что мы даже не осознаем, что с нами сделали. Бывшие My Down (мой неологизм), видя, что происходит, двигаются, в основном, тремя путями. Путь первый – они впадают в националистическую пропаганду. Путь второй – они сидят и переминаются, не зная, что делать, чтобы не прослыть предателями в глазах Родины. Путь третий – они ломаются. Украинские фашисты ждут, когда сделают из нас жандармов или рабов. Русские империалисты ждут, когда мы сидящие сломаемся настолько, чтобы потерять идентичность и отречься от всего, во что верили. Я такой радости никому не предоставлю.

Сейчас я наблюдаю, как на меня нападают обе стороны и прихожу к выводу, что в новых тоталитарных режимах рыба гниет с хвоста. Фашизм вызревает в головах уже независимо от властной пропаганды, и в этом смысле категория «общественность» приобретает почти дьяволськое значение. Националисты и консерваторы, ура-патриоты Украины и пророссийские империалисты не заинтересованы в том, чтобы что-то улучшить в обществе. Они абсолютно сошлись на совместном избиение поэта Бильченко (может, помирятся на моей могиле?), потому что их общий враг – гуманизм. Позиция гуманиста – не идентифицируема. Ее нет в иерархии ценностей людей войны. Именно поэтому русские экстремисты считают меня «правосеком-бандеровцем», а украинские радикалы «агентом Кремля» и «сепаратистом». Здесь нет никакого абсурда, проблема – гораздо глубже проблемы языка и этноса.

Черно-белое видение мира всё сливает – это полное неумение видеть отличия. Это – сточная канава бесовского смешения понятий. Русский язык и путинская политика, люди революции и люди войны, либералы и националисты, пацифисты и предатели Родины и т.д.. По сути, эти люди мыслят совершенно одинаково, поскольку бинарность, жажда крови и стремление унизить Другого, увидев в нем урода, составляют основу их психотипа. Кремлевская пропаганда нацелена на отождествление искреннего и подставного Майдана. Украинская пропаганда – на уничтожение всего русского в стране.

А теперь – по полочкам. Был ли спектакль на Майдане? Был. Многие номера на главной сцене были расписаны. Была ли радикализация со стороны националистов? Была. Был ли американский цирк с печеньками? Очевидно, был. Воспользовалась ли власть сакральной жертвой? Да. Было ли оружие у участников Майдана с самого начала? Исходя из того, что я видела и о чем догадывалась, да, было, и, скорей всего, свои стреляли по своим же. Получается идеальная картина кремлевской пропаганды: либералы привели к власти националистов. Последние же давно оторвались от архетипа революции и уничтожают ее детей. Нынешний режим в Украине не имеет ничего общего с состоянием Майдана вообще, даже с радикальной его частью.

А теперь я спрошу: был ли искренний порыв на Майдане? Был. Были ли на нем русские, белорусы, леваки, хиппи, либералы? Были. Были ли безоружные люди, принесшие себя в жертву не Порошенко с Турчиновым, а вере в способность что-то изменит к лучшему? Были. Была готовность к формированию гражданственности, убитая в спину выстрелом на Банковой и в лоб портретом Бандеры на площади.

Майдан - конечно, не Христос, упаси Господи, всего лишь политическое событие. Но аналогию приведу. Можно ли считать Крестовые походы прямым продолжением учения Христа? И нужно ли, отрекаясь от участия в них, отрекаться от Христа? Участвовал бы Христос в Крестовых походах, призывая к бомбежке мирных жителей? Ответ очевиден. Это значит, что видеть нынешнюю ситуацию прямым следствием действий демократов– это дешевая манипуляция из арсенала совка. Было искажение, был обман, была подмена понятий. Но не прямой посыл. У моего любимого У. Эко есть такая схема извращения идеи гуманизма в фашизме: ABC BCD CDE DEF. Первая и последняя позиция уже не имеют ничего общего, как ничего общего не имеет гражданский протест против насилия со стороны либералов Майдана к бомбежкам мирных людей в Донецке.

Я предлагаю вернуться к истокам, с которого начались мы как носители гражданского сознания. Почему меня добивают и те, и эти? Почему ботовские атаки с обвинениями в сепаратизме и ботовские атаки с обвинениями в экстремизме начинаются час в час? Они противоположны, но, тем не менее, они – едины. Потому что им обоим это выгодно. Потому что кремлевская и банковская системы ценностей – едины по своей сути. Они разнятся только в степени развитости ума, ибо построить классическую тоталитарную машину наши не могут, они строят тупую машину.

Но базовым винтиком обеих машин является натравливание населения друг на друга через черно-белое видение мира. Консервативные россияне и жители Донбасса не хотят видеть в участниках Майдана мыслящих людей. Украинские националисты не хотят видеть в россиянах и жителях ДНР людей вообще. В результате этой поляризации каждый хватается за свою идентичность и доводит ее до безобразного абсурда. Тем временем обе системы власти слаженно работают на дальнейшую дебилизацию Украины, деля здесь бизнес. Правые радикалы обеих стран – это цепные псы олигархатов с разной степенью совместимости с последним.

Вы спрашивали у меня конкретную программу. Конкретная программа начинается с возвращения к группе ABC – с того, что начиналось в умах людей на площади, которые не являются националистами. Потому что, что начиналось у националистов, мы уже увидели. Речь идет о гражданском сознании, основанном всего на трех ценностях: мир и неприятие войны, уважение инакового и умение вести диалог с донецко-луганским регионом. У нас миллионы людей втайне этого хотят, но их желания не впихиваются в бинарные пещерные страсти. Для того, чтобы вспомнить это забытое сознание, нужны три нехитрые умения: прощать, отделять зерна от плевел и не впадать в истерию. И, главное, умение самим просить прощения. Это и есть третий путь – вне кремлевского и националистического - который возможен для Украины.

Вернемся к проблеме нападок на меня с двух сторон. Я – никто. Важен симптом. Кремль боится гражданской Украины с демократической идеей нации. Если она наступит, российская пропаганда лопнет. Наша власть тоже боится такой Украины: если она наступит, этой власти просто не будет. Обе системы составляют единые звенья одной бизнес-цепи, поэтому и жандармы этих систем нападают синхронно.

Я готова попросить прощение за украинский режим перед восточными людьми своей страны за то, что я не совершала или совершила опосредованно. Даже, если другие этого не сделают. Даже, если Восток меня не услышит. Но я не раскаиваюсь в своем гражданском сознании перед империей. Для меня мой Майдан еще вообще не состоялся, и сейчас я его вижу – в борьбе за мир среди собственного населения без участия Запада и без участия Кремля.Убрать их обоих невозможно, но мужество быть - это выход за пределы возможного хотя бы на уровне сознания. Своего независимого сознания.

Нас много таких, ребята, но мы все пока - в тисках.
На мне тиски просто ярче видно. Но это – пока.

ПОСЛЕДНИЙ РУССКИЙ

Наскоки на русский язык - это больше, чем результат "деградации" Майдана или озверения радикалов более позднего по отношению к революции периода. Это прямое продолжение революции, которую для этой власти сделали в том числе и мы. Мы - это русскоязычные романтики из студентов, поэтов и доцентов.

Прочитав этот посыл, можно наливать кровью глаза, надевать забрала и оттачивать стереотипную матрицу аргументов: "У нас война, какая толерантность - Украина долго была колониальной страной и ныне является сакральной жертвой - а вы помните Голодомор, Валуевский циркуляр..." и дальше по тексту. Никакого отношения эти вопли ни к трагедии Голодомора, ни к драконовским царским распоряжениям не имеют, как не имеют адепты этих аргументов никакого отношения к реальному риску и к реальным жертвам.

Я могу, например, сказать, что нет никакой проблемы русского языка, потому что "на фронте говорят по-русски", а агрессивный национализм пропагандирует "маргинальная часть нашего населения, сетевым криком выдающая себя за большинство". Это будет и правдой, и неправдой. Правдой - потому что, да, на фронте говорят по-русски. И по-украински. И матом, если растяжки стоят. Правда так же и в том, что власть в стране захватили те, кто ранее прогуливался по Крещатику с разинутым ртом жителя "боярской области". Неправдой, потому что то, что романтикам от революции долго казалось незначительной "побочкой", превратилось в основополагающий фактор. Тыл начал строиться по законам войны со сталинским выискиванием несогласных. Маргиналы превратились в активное поглощающее большинство, которое не только является продуктом властной пропаганды, но само уже направляет власть в системе интернетовских доносов, замаскированных под "мнение гражданского общества". Самое слабое, что я могу сделать, это апеллировать сейчас к европейским ценностям и в сотый раз напоминать фанатикам о диалоге культур, поликультурности, толерантности и прочих прелестях либерализма. Фанатикам напоминать о том, что ты читал Славоя Жижека, всё равно, что сообщать моему сантехнику, что завтра на философском факультете - ученый совет. Прецеденты с сожжением флага Евросоюза, цирковые драчки нашей публики с Польшей и Израилем - яркий тому пример. Да, висят на стендах в Иерусалиме в музеях Холокоста подробнейшие истории о членах ОУН-УПА как врагах еврейского народа. Они там висят, и американцы, европейцы, азиаты ходят и всё это смотрят, качая головами. Это так же реально, как и увольнение аспирантов за написание исторических кандидатских по преступлениям участников УПА.

Следует признать, что проблема есть. Проблема состоит в том, что русских композиторов и литераторов изымают из школьных программ. Проблема в том, что придворные писатели разжигают языковые скандалы против русскоязычных художников. Проблема в троллинге, которому в последнее время подверглись не только я, не только Светлана Рудикова, автор знаменитых уничтоженных "рыбок", но и Александр Кабанов, Борис Гребенщиков, Роман Скиба (последний - украиноязычный, но не согласный с "линией партии"). Проблема в том, что юные демиурги из радикальных организаций отслеживают высказывания в социальных сетях и имеют наглость срывать культурные проекты, как это имело быть на "Киевских Лаврах" - признанном в столице литературном фестивале. Проблема в увольнениях, цепь которых прокатилась университетами Украины, и тайными заседаниями кафедр, где нас учат "ничего лишнего не говорить студентам".

Проблема, наконец, в прекрасно поставленной системой доносов, основанной на тотальной слежке всех за всеми через интернет, вследствие чего тоталитаризм принял формы электронного терроризма. На меня писали доносы ректору за "сепаратистскую страсть к русскому миру", которой называется всё, не согласующееся с официальной линией правительства. В категорию "русский мир" спокойно попадает увлечение песнями Бориса Гребенщикова. Под категорию "русский мир" вообще попадает любая критика строя в стране - старый советский прием. Язык стал своего рода прикрытием для политического преследования.

Я уже не могу оправдать происходящее чистым реваншизмом: мол, вы нас давили, - теперь наша очередь давить вас. Месть "род за род" давно перешла границы разумного, и массовое злорадство в сетях по поводу упавшего российского самолета, когда взрослые люди уподобились увечным моськам, тешащимся смерти Большого Слона, показало это. А это ведь не просто проекция русской культуры на русскую политику. Люди валят в одну кучу огромную махину идей, не понимая их и не различая, руководствуясь исключительно комплексами, нажитыми в мифологическом детстве нации. Со стороны это выглядит жалко и позорит нас в глазах Европы, мечта о походе в которую у нас превзошла даже миф о странствиях ацтеков по земле кактуса и орла. Могу ли я как участник Майдана утверждать, что на площади "ничего такого не было"? Ранее я полагала, что да, ничего такого не было, - что вся эта рагулизация под предлогом "борьбы за национальные ценности" с тематиками диссертаций, репертуарами концертов и уже не мягким подавлением русского слова наступила позднее, когда националистическая мода вытеснила либеральную. Я не знаю, что сейчас скажет радикал моему студенту, ходившему на площадь с текстами Виктора Цоя на устах. Цой - тоже русский. Наверное, то же, что давеча эти ребятишки сказали мне: легендарный текст "Кто я?" ("Я - мальчик") - это русский мир, потому что… А почему - я не знаю. Ахмадулина там упоминается. Но запретить читать Беллу Ахатовну эти невежды мне не могут, как не могли помешать ее читать невежды Януковича, называвшие ее "Беллой Ахматовной".

Сейчас я думаю, все возможные варианты действий уже были заложены в самом теле Майдана, и, к сожалению, Майдан как спектакль победил Майдан как Священный Поход. Романтическая и студенческая интеллигенция не просто была использована властью, которая заняла новые посты. Она была использована националистами, которых сейчас власть утилизирует на войне. Такого циничного наложения друг на друга актов имения друг друга я давно не встречала.

Они кричат о гибели детей в Сирии, приплетая эту трагедию к языковой русофобии в Украине. Удивительно, что и мои друзья - российские либералы, создавшие себе две "соски" на веку в борьбе против своего тирана - якобы свободную Украину и якобы вольнолюбивую леди Клинтон, активно рукоплещут чужим смертям вне поля боя. Вопрос: где они были раньше, когда я показывала им списки детей, убитых в Донбассе? Украинских детей, кстати, не сирийских. В этом плане лечить надо не проблему языка, а проблему в умах.

Я общалась с адептами всех трех миров - русизма, украинизма и американизма - у них совершенно одинаковая логика и аргументация, только славянские версии в свете языковой темы - намного жестче западных, а украинская - забавнее всех троих.

Ссылка: http://blog.liga.net/user/ebilchenko/article/25461.aspx

БЖ. «Патриоты», вот с таким врагом вы боретесь? Учительница Татьяна из Горловки: Им все равно, люди

Я понимаю, что вам теперь можно всё. Потому что вы – победители. Потому, что вы пришли вторыми после небесной Сотни. Потому что, когда мой студент перевязывал рану, которую он сам же нанёс беркутовцу, вы сидели дома, за компьютерами, в тюрьмах, в научных заведениях, по заграницам, еще хрен знает где. Потому что, когда надо было ездить читать в окопы нашим пацанам, вы все были очень заняты делом восславления Украины, а те, кто ездил, – а я их по пальцам могу пересчитать, и не себя я имею в виду, заткнитесь и успокойтесь, – те скромно молчат. А теперь у вас, оказывается, появилось право на Родину! Да еще какое право! Большое, как член. Еще бы: за вами – власть. За вами – доносы, наводки, поиски врагов народа, мастурбация на лживые СМИ. Кто-то из вас всю жизнь ходил в церковь Московского патриархата, − но отрекся от своей конфессии, когда она стала не модной. Я не кричу «Ура», что Лавру забирает Киевский патриархат, хотя крестилась я в Автокефальной церкви в Западной Украине. Патриоты! Кто-то по-русски на ушко мне хвалит Советский Союз и презентует свои графоманские вирши в сине-желтом Украинском доме. Я считаюсь «поэтом Майдана», но ни в какие «дома» со своими, наверное, не худшими стихами не лезу. Патриоты! Кто-то в ответ на пост мирной женщины из Горловки о гибели под градами детей, пишет: Чем докажешь?» Или, что еще хуже: «Так вам и надо!» Патриоты! Мне тошнит от вас, «патриоты». Мне тошнит от вас потому, что вы Россию ненавидите больше, чем любите Украину. Мне тошнит от вас потому, что ваши дети не похоронены в огородах, а учатся за ваши деньги в столичных вузах. Мне тошнит от вас, когда вы орете об украинском языке – единственном языке, на котором я плачу, когда такие, как вы, меня достают. Мне тошнит от вас, потому что за вас на Донбасс убивать вместе с бандитами нормальных людей идут мальчики из Тернополя, которых мы одеваем и обуваем. Мне тошнит от вас потому, что вы взяли на вооружение наше знамя Свободы, сделали из него кровавую тряпку, во имя которой можно мочить всех, кто не похож на нас. Вчера я взяла интервью у человека, который живет в Горловке и ненавидит Майдан. Так вот, «патриоты», − это мой народ. Потому что в ней, несмотря на то ,что она ненавидит Майдан, больше человеческого ,чем в вас. А майдан мы задумывали как Человечность. Пока не пришли вы, «патриоты».

Татьяна: Здравствуйте, Женя! Прочитала Ваш последний пост. Тронул. Увидела в нем себя. Спасибо. П.С. Майдан - ненавижу, что бы не возникало иллюзий.
БЖ: А зачем вы как будто оправдываетесь? Я оцениваю людей не по тому, любят или ненавидят они Майдан. Ценю в людях сердечность. Таня, если вас не затруднит, узнайте, кому нужна помощь, из мирных жителей, и скажите (может, я много прошу) мне правду, пожалуйста. В вас стреляют наши? Вы не бойтесь, я не выдам вашего имени: мне надо знать как писателю и человеку, который еще честь не потерял в этом свинюшнике.
Татьяна С.: Я не боюсь. Я в открытую говорю, военные играют в пинг-понг, с одной стороны ВСУ, с другой ВСН. Мы - декорации - куда попадет, туда и попадет. Так как ВСН находятся с нашей стороны, а ВСУ с другой, то в нас стреляют ВСУ. Я в этом абсолютно уверена. ВСН тоже стреляет, но в обратную сторону, в сторону Дзержинска, Артемовска, только там жертв и разрушений в разы меньше. Горловка − рекордсмен по погибшим детям, их 17. ВСУ стреляет по инфраструктуре города, а так как котельные, трансформаторы и т.д. находятся в жилых дворах, то попадают очень часто и по жилым кварталам.
БЖ: Дети среди погибших от выстрелов? Научите меня, как разбираться, кто стреляет: ВСН или ВСУ. Как вы поняли, кто это?
Татьяна : Да, 17 детей, погибших в обстрелы. Вы не сможете разбираться, если Вы живете не здесь.
БЖ: 17 детей за какой срок?
Татьяна: 17 детей с 27 июля 2014 года, то есть за горячий период
БЖ: И еще: если вы не против, я могу использовать вашу информацию, чтобы приводить в чувство здесь людей? Спасибо, что не послали.
Татьяна: Та ну, чего я посылать буду. Ну, вот пример первый: моя подруга сидит в Артемовске, я в Горловке. Она мне пишет в ФБ - залп, и так час, два, три. Дело не в логике, что ВСН по себе стрелять не может [ответ на мою реплику – БЖ]. Если будет нужно, и ВСН будет стрелять по городу, только это физически почти невозможно. Я показывала В. [наш волонтер −БЖ], специально возила и показывала на месте - как определяем откуда стреляют. Вот моя подруга живет на 9 этаже в крайнем доме. С одной стороны поле, с другой микрорайон. В ясную погоду она смотрит вдаль и видит позиции ВСУ. До них несколько км, и вечером оттуда начинают лететь снаряды. Когда стреляют – вспышка, и ночью летящий снаряд видно, он светится. И днем она видит позиции ВСУ, а ночью оттуда идут вспышки и летят снаряды. Далее. У артиллерии есть не только максимальная дальность, но и минимальная. И ближе, чем например 5 км - не выстрелишь в цель. А ВСУ находятся в некоторых районах ближе, чем 5 км. И ВСН даже если выедут в поле и развернутся - не могут выстрелить на 2 км. Потому что должно быть минимум 5. А ВСУ стоит через 4 км, например. И стрелять с 5 км могут только они. Или еще пример. В мой огород 8 августа 2014 г. прилетел снаряд града. В этот день было 2 залпа, только два. И в 11.00 в мой огород прилетел снаряд града. Через полчаса позвонил мой знакомый, коллега, офицер в отставке, он в этот момент был под Дзержинском и ЛИЧНО видел как стрелял Град в 11.00. И он у меня спрашивает, куда попали из Града в 11.00. Они попали в мой огород в том числе. А стреляли полным пакетом по подстанции, возле которой мы живем. В 11.00 других залпов не было. И в тот день был только еще в 9.00, в другую часть города. Как я могу сомневаться, если в 11.00 выстрелили в Дзержинске и человек лично видел, а через 6-8 секунд эти снаряды упали в моем огороде и на моей улице? И ГРАДы были ВСУ. Других в Дзержинске не было. А когда идет арт-дуэль, тем более если идет часами, то ты уже не определяешь, откуда стреляют. Ты только взрывы от залпов отличаешь.
БЖ: Вы считаете, что ВСН и ВСУ одинаково могут стрелять по людям?
Татьяна: Конечно. Они военные, у них задачи, мы - декорации, которые им мешают. Они стреляют не по людям, а по объектам. И если там оказываются люди, то это их проблема, а не ВСУ или ВСН. Им все равно, люди там или деревья. И одним и другим.
БЖ: Военные из ВСН - россияне или местные? Вы россиян видели?
Татьяна: Регулярных российских войск я не видела ни разу. Добровольцев полно.
БЖ: Больше, чем местных ополченцев?
Татьяна: Не могу сказать, больше или нет. Но они отличаются от местных.
БЖ: А чем?
Татьяна: На наших одежда из магазина – «Все для рыбалки», и брюшко висит, и оружие не знает куда девать, и все разномастное. Это как меня одеть в камуфляж, но я же не буду от этого Рембо. Не местные - они выглядят как наемники, на них одежда сидит как вторая кожа, одежда хорошая, оружие - как вторая рука. И они могут быть местные или не очень местные, но они профессиональные воины, это видно.
БЖ: А кто лучше всех к людям относится: украинцы, россияне или местные ополченцы?
Татьяна С.: К каким людям?
БЖ: К вам. Или вы с ними ни с кем не общались? Они же должны понимать, что стреляют по людям. Или вообще не понимают?
Татьяна: К нам? Украинцев здесь нет, с россиянами мы не контактируем, ополченцы – ну, люди и люди. Мы с ними вообще никак не контактируем. Ну, ходят по улицам, ну, на рынке, с семьей, скупаются. Местных много, моих учеников до 10 в ополчении. Родители детей - знаю тоже таких, кто в ополчении. Ну, люди и люди.
БЖ: А сейчас стреляют?
Татьяна: Прямо сейчас идет перестрелка на окраинах города. Мне не слышно, я на другом конце. Но в местных сетях пишут, что идет стрельба из мелочи.
БЖ: ВСУ понимают, что стреляют в женщин и детей из Градов? Потому что многие наши люди здесь просто не понимают. Как забрало на глазах.
Татьяна: Ну, наверное, же понимают. Если в 16.00 произведен единственный выстрел по Горловке, и в 16.00 убивает отца и дочь, а матери отрывает руку. И других выстрелов больше не было. И сети, СМИ шумят и обсуждают. Тот, кто стрелял, понимает, что это он убил ребенка и ее отца? Думаю, что понимает. Как он к этому относится? Не знаю, я не убивала людей. Если признаться в том, что понимаешь, что ты, или твой сын, или муж стреляет по живым мирным людям, то значит взять на себя ответственность за то, что они являются убийцами. Не каждый на это согласиться. Поэтому проще сделать вид, что ты не знал, что не понимаешь, что мы все врем или сами виноваты - так намного проще оправдать убийство детей.
БЖ: можно предположить, что ВСУ не видят - если расстояние 5 км - они же стреляют в «объект»?
Татьяна: Артиллерия - очень точная наука. Я знаю, что тот, кто стреляет, знает, что стреляет в спальный район. Во всяком случае, они так говорят.
БЖ: зачем они стреляют в спальный район?
Татьяна: Причины три. 1. Разрушение инфраструктуры города для того, чтобы выжать отсюда людей и создать трудности местным властям. 2. Ответ на выстрелы со стороны ВСН, которые бывает, что стреляют из жилых районов. Только град ВСН отстрелялся во вторник и через 5 минут уехал, а ВСУ ответили градом в четверг по тому же месту. Зачем? не знаю. 3. Кошмарят население просто так, для подрыва морального духа. Бывало такое, что ведут обстрел поселка до тех пор, пока не разнесут в щепки трансформаторную будку, сразу после этого обстрел поселка прекращается надолго.
БЖ: Спасибо - это очень системно. Вы учитель?
Татьяна: Я − учитель истории.
БЖ: Это заметно. Я - философии.
БЖ: Таня, это будет ужасно, если я попрошу у вас разрешения опубликовать этот разговор у себя в блогах как интервью? Я ничего менять не буду: фамилию скрою, вашу, конечно, мне влетит, но мне все равно уже.
Татьяна: Да можно, конечно. Спрашивайте. Согласна. Подумайте что Вы хотите спросить, я отвечу максимально честно.
БЖ: Почему вы не любите майдан?
Татьяна: Это очень глубокий вопрос. Я не отвечу в одном - двух предложениях. И болезненный. Вообще я предпочитаю о майдане не говорить, и если обсуждать, то отдельной темой.
БЖ: Без вопросов.
Татьяна: Я могу рассказать об обстрелах много и по-разному. Я дважды была под обстрелом непосредственно, когда летело над головой. Когда у вас будет желание, расскажите мне об этом – это важно, крайне важно. Пережила месяц летом и месяц зимой, когда из дома не могла выйти вообще. Две недели сидела в погребе. В августе прошлым летом. Попала под обстрел, лежала головой в асфальт, лицо обожгла об асфальт, так в него вжималась. Это издалека градами стреляли. В тот день у меня умер папа, от инфаркта. Он ребенок войны. И мы думали, что будем хоронить его в огороде. Потому что стреляли не прекращая. И когда все-таки похоронили, то за 5-7 минут. И я не могла плакать полгода. Летом в городе оставалось 10 % населения. И мы сидели дома с 7 собаками: 4 наши и 3 соседских ротвейлера, и самым большим ужасом было то, что завтра их нечем будет кормить. На весь город (270 тыс населения до войны) работало 5-6 магазинов полчаса в день. И еды реально было негде взять. И муж под обстрелами бегал, искал еду собакам, так было 6 недель. Соседи уехали тогда в Бердянск, по моему, и не могли вернуться. Их не пускали из-за обстрелов. Было такое, что муж для компота за фруктами в нашем же дворе выходил 4-5 раз, с первого раза не получалось дойти до яблони, потому что стреляли. Выйдет, назад заскочил, выйдет, присел. Было такое, что завтракали в 16.00, до этого нам не давали поднять головы. Потом отключили свет и воду. Света не было 11 дней, воды 14 дней. Перебили водоканал (у нас вода по трубам в город поступает по большим) и повредили подстанции в обстрелы. И мы просто сидели и тупо смотрели в стену и слушали обстрелы. Нет мобильной связи вообще. И было жутко, что город вымер. Казалось, что люди больше не вернутся. И ты один на улице, нет света, нет воды, нет еды, нет людей, ничего не работает вообще. И казалось, что так наступает конец света.
БЖ: Я могу себе представить…
Татьяна: Нет, не можете. Зимой обстрелы были серьезнее 21 января, накануне Дня соборности обстрел длился 18 часов, не прекращаясь. И так продолжалось месяц. Но был свет, газ и вода. И интернет Весной были дни, когда гуманитарный обед школе был единственных разом, когда я кушала за весь день. В школе
БЖ: Не было еды?
Татьяна: Да, не было денег, что бы ее купить. Яблоко хоть какое-нибудь было бы за счастье.
БЖ: это уже при ополченцах было или при украинской власти?
Татьяна: При ополченцах. Это весной 2015 года Сейчас нам платят зарплату и у нас есть еда. В магазинах почти все есть.
БЖ: Это сейчас же ополченцы платят?
Татьяна: С сентября 2014 были нерегулярные выплаты. С мая – ополченцы начали выплачивать зарплату в рублях регулярно, месяц в месяц. Украина нас всех уволила июлем 2014. Я в августе сидела и ждала ВСУ, а мое государство меня уволило еще в июле.
БЖ: Надеялись на его помощь, ВСУ?
Татьяна: Я в сентябре ездила под обстрелами прятала Конституцию Украины и учебники по истории Украины, а МОН уже 1 сентября издало указ, по которому я считалась пособником оккупантов. В августе я знала, что стреляют ВСУ, и все равно их ждала. Но после череды предательств своим государством, ожидание сходило на нет.
БЖ: А почему тогда ждали, ополченцы не нравились?
Татьяна: Ополчение здесь появилось в неоформленном виде с марта - апреля, это были местные с дубинками. В июле, когда из Славянска выпустили Гиркина и он 8 часов шел по полям и их не тронули - вся эта колонна, несколько километровая ввалилась в город - с этого момента ополчение было с оружием. Мне ДНР не нравилось раньше активно. От рос. флагов тошнило.
БЖ: понимаю. Но получается, что украинские силы подвели? Обстрелами?
Татьяна: Нет. Началось не с обстрелов. Началось еще в феврале с отмены Закона о языках
БЖ: Я так и думала.
Татьяна: Это уже было предательство. Предательство меня моим государством было тогда, когда не защитили меня как гражданина от майдана, от титушек, от российских понаехавших, от ДНР
БЖ: от всех то есть?
Татьяна: Потом все эти высказывания в адрес Донбасса, в адрес дончан, разжигание розни.
БЖ: Это да, от этого тошнит
Татьяна: Если я выполняю свои обязанности перед государством, почему государство этого не делает?
БЖ: Общественный договор Вольтера не работает
Татьяна: Потом чем дальше, тем больше. Я виновата в том, что граница оказалась не на замке?
БЖ: Нет, конечно.
Татьяна: Я виновата в том, что все областное и городское начальство спонсировало, руководило, прикрывало ДНР? Я виновата в том, что Гиркин и Бес ворвался в мой город?
БЖ: Нет! Это (не хотела прибегать к медиа-жаргону) зомби-вышиватники так считают, а ведь учили их свободе думать: как в сито.
Татьяна: И все равно я терпела и ждала ВСУ, даже зная, что они в меня стреляют. Зная, что мой отец умер, во время обстрела ВСУ. Но начиная с сентября, когда от нас начали отказываться официально - я не могла больше дальше прощать.
БЖ: Когда уволили? Когда лишили статуса, да?
Татьяна: Процесс завершился в январе-феврале 2015 г, когда просто часами молотили по городу из всех видом оружия.
БЖ: Понятно.
Татьяна: Да, когда лишили статуса, когда объявили меня пособником агрессора. И все это на фоне комментов патриотов Украины. Женя, у ополченцев оружие, очень много оружия. Если ВСУ и спецслужбы не могут противостоять, что могу сделать я, безоружная женщина. Я и не должна это делать. Мое дело - учить детей, я это делаю хорошо. За то, чтобы меня защищали - я платила всю жизнь налоги. Украинские патриоты сами своими комментами лишили Украины поддержки здесь. Обстрелы только завершили этот процесс.
БЖ: Вас сильно комментарии задевают?
Татьяна: Меня да, иногда выводят из жизни. Был момент, когда убили родственников моей ученицы. И мама ее, родная тетя убитой девочки и сестра убитого мужчины - звонит мне и в онлайн, в тот момент, когда их откапывали из под обломков, когда думали, что погибло трое детей - она мне это все в шоковом состоянии рассказывала. И я это пишу онлайн в сетях, а патриоты начинают издеваться - вы все врете, а чем докажете, а фамилии подайте нам.
БЖ: а зачем им фамилии?
Татьяна: Я не знаю зачем, для доказательств. Ученица эта жива. Но другой ученик прошлым летом погиб. Ему оторвало голову. В общем, иногда я не могу отвечать на комменты, так мне бывает плохо. Вообще боль со временем не утихает, к ней просто привыкаешь. Восприятие войны и жизнь в этих условиях - очень многогранно.
БЖ: Вы можете не отвечать на дебильные комменты? Или душа срывается?
Татьяна: Срывается. Меня молча читает множество людей, которые потом молча добавляются в друзья. Например, [фамилия моего волонтёра].
БЖ: Она сегодня мне с утра позвонила. Она знает, когда я на грани. Это уже после Днепропетровска я вышла на грань, когда я напрямую столкнулась с цензурой со стороны вышиватников при общении с детьми в школе.
Татьяна: Она чувствует многие вещи.
БЖ: Меня обвинили в сепаратизме. Абсурд, что меня (я активный участник майдана и волонтер) - до есть дошли до ручки во лжи.
Татьяна: Амнистию не предлагали?
БЖ: Амнистию?
Татьяна: Нам тут за счастье Украина обещает амнистию.
БЖ: мне их амнистия и в гробу не нужна
Татьяна: Ну, мы примерно так же говорим. Только грубее.
БЖ: Извините ,что задержала.
Татьяна: Не задержали, мне нужно с кем-то говорить. Далеко не все готовы слушать. Проще - не знать.
БЖ: Мне проще знать. Я сделаю всё, потому что я со времён Майдана мечтала о таком разговоре. В Донецке в университете на открытой миротворческой лекции меня поняли превратно, но я понимаю, почему. Мы не все здесь такие. Многие все понимают. Только боятся.
Татьяна: Я знаю, что большинство боятся и сочувствует. Но это не меняет того, что мое государство меня пытается убить уже 1,5 года, перед этим предав меня. И общество или одобряет это, или закрывает глаза.
  • Current Mood
    distressed distressed

Шахтерский Эрмитаж: Донецк, который меня удивил

Вот и состоялись мои поэтические гастроли в Донецке. Однако все по порядку. По приглашению Ани Ревякиной, которая великолепно выполнила функции арт-куратора, несмотря на то, что у нее самой была премьера спектакля по ее поэтической пьесе, я выступила в камерном зальчике одного из донецких арт-кафе перед молодой творческой публикой города, среди которой, однако, были не только юные слушатели, но и не чуждые авангарду люди постарше.
Гастролей донецких я ждала, надо признаться, как ни одну из своих последних поездок. Со смешанным чувством страха и надежды. Чего мне только не говорили друзья и коллеги перед поездом - что киевские, что донецкие. "Сними желто-голубую ленточку, а то прибьют!", "Избегай контактов с милицией!", "Не читай стихи о Майдане!" - и т.д. и т.п. Ленточки я, разумеется не сняла. Скорее я бы избавилась от знаков отличия где-нибудь во Львове, где ими никого не удивишь. От милиции, за исключением демонстративно вежливой просьбы не курить на вокзале под табличкой с перечеркнутой сигаретой, где я дымила, как паровоз, − ничего худого я не слышала. Возможно, мне просто повезло, не спорю. Но все это время меня не покидало смутное ощущение Защиты Сверху. Чтобы получить эту защиту, надо просто делать свое. Не роптать, не дергаться, не искать виновных, не перекладывать ответственность. Просто идти и ощущать Путь - прислушиваться к его советам и принимать его подсказки.
Далее - об отдельных вехах этого пути.
Пытаться умалчивать о хрестоматийно известной проблеме Востока и Запада в Украине - по меньшей мере пошло. Дилемма эта существует, − и ни для кого не секрет, что оппозиция регионов имеет не только (и не столько) геополитический характер, но прежде всего духовную, ментальную природу. Донбасс - это страна в стране, со своими культурными кодами и мыслительными матрицами, отличными не только от Киева и Львова, но и (кстати!) от других восточных областей. И читать эту матрицу можно только изнутри, в специфическом внутреннем контексте формул и символов, которыми здесь привыкли коммуницировать. К примеру, здешней ментальности свойственен почти романтический при всей кажущейся грубости максимализм. Если ты - бандит, то уже - самый настоящий, классический, со всеми признакам авантюрного капитализма эпохи "красных пиджаков". Если - националист, то экстремальности твоего патриотизма позавидует, порой, сам житель Косова. И в то же время именно здесь происходит ломка стереотипов.
За два дня я поняла, как мощно у нас работает механизм редукционного обобщения - суждения о целом по его части, на основании которой делается удобная в обращении, но довольно вульгарная «типичная» картинка. Например, одним из стереотипных образов является образ безграмотного "нового украинца". А мне встретился бизнесмен, который разбирается в поэзии Бродского, интересуется текстами Упанишад и пишет талантливые стихи. На фоне массового распространения в среде нашей поэтической интеллигенции графоманской полуобразованности, такие случаи - крайне показательны.
Во время концерта, который длился два часа, надела украинский веночек. Когда я в нем появилась, услышала от одного из столиков шепот: «Ой, а я − против Майдана". И тут же чье-то остерегающее: "Давай не будем обострять, не об этом сейчас".
Во время чтения декламировала старое и новое, русское и украинское, включая тексты о революции. Попросила не хлопать. люди согласились, слушали молча, очень внимательно. Но однажды, несмотря на мои запреты, спонтанные аплодисменты, переросшие в откровенную поддержку, все же случились. Это было после текста, посвященного беркутовцу, который избил студентку. Комментарии – излишни.
Когда вечер закончился, мне сказали столько теплых слов, сколько я не получала, наверно, за весь год. У некоторых были слезы на глазах. Я сама боялась расплакаться от счастья взаимного понимания. А меня поняли и поверили. Нет, не изменили убеждений, но приняли и разделили боль. И я просто кожей ощущала маленький бродячий огонек Свободы, который зажигался глубоко внутри и передавался от сердца к сердцу.
А потом... потом был Эрмитаж. Частный особняк на берегу реки, хозяин которого – человек явно не бедный – тем не менее, читает Евтушенко, не растопыривает пальцы веером, не матерится и, как и мы, «сумасшедшие нищие хиппи с Майдана», осуждает бандитскую власть. Имея несусветную кучу увешанных статуями мраморных комнат за спиной, он сидит и пьет водку в крохотной советской кухоньке, закусывая дешевым сыром и галетами. Мы с моим неизменным донецким издателем (три четвертых моих книг вышли именно здесь, а не в фонде имени Степана Бандеры, как кто-то думает))) – у него в гостях и говорим о Родине. Мы поем украинские песни, спорим и надеемся на победу добра.
Мы - это: поэт, историк, издатель, бизнесмен, геолог... четверо усталых взрослых людей, готовых защищать студентов до последнего вздоха, - и одна девчонка, пережившая свои тридцать три, но не утратившая ни студенческой веры, ни детской наивности. В огромном зале бьют часы среди мраморных кариатид. У плиты крепчает добротный русский, на котором звучат объяснения в любви… «националистическому» Майдану. Внизу под широкой верандой течет какая-то река. Кажется, Кальмиус. Утром с похмелья я почему-то называю её Мангупом. Ничего удивительного: та же атмосфера священной крепости.
Вечером следующего дня – нежданный подарок: мощнейшее выступление знаменитого Сергея Жадана, собравшее полную местного населения площадь у памятника Шевченко. Много украинской речи, девчонки, держащие флаг, танцы, чистая, сознательная и честная радость Слова ... Все, как на Майдане, только в меньшем масштабе − и без патетических графоманов на большой сцене. Потом случайно встречаю Сергея в автобусе. Кто-то когда-то дал ему мою книгу – подойти не решилась: я давно не испытывала чувство школьного стеснения. Приятное ,черт побери, чувство.
Когда я в сине-голубой ленточке заходила в троллейбус или магазин, люди смотрели на меня удивленно, но не агрессивно. Скорее в их улыбках читалось недоуменное смущение и, как мне показалось, − какая-то робкая солидарность. Хотя, возможно, я хочу видеть больше, чем есть, не спорю. Впрочем, я и так получила здесь слишком многое, чтобы еще что-то додумывать.
Я понимаю, каково это, - гордиться своим народом. Это - очень естественно, как дышать, и не требует дополнительных волевых усилий.

Революция как форма йоги. Между крымским якорем и карпатским топориком.

Марине Матвеевой, Аркадию Веселову, Сергею Главацкому, Ирине Василенко, Андрею Соболеву, Марии Луценко, Илье Брагину и тем, кто сейчас со мной и одновременно не со мной

Я и не прошу. Я не прошу вас быть со мной, хотя мне этого очень хочется. Я пишу о вас то, что вам не нравится. Из-за этого вы страдаете и говорите, что я обижаю друзей ради сомнительных событий, проходящих за моими окнами. Вы считаете, что я занимаюсь пиаром на крови революции. Я беру на себя ответственность за все ваши и свои слова. Хорошо, я согласна. Я обижаю друзей. Хорошо, если это облегчит вашу совесть, я выражаю себя через революцию, значит – занимаюсь «самопиаром». Я соглашаюсь со всеми обвинениями, которые летят в мой адрес, потому что, обвиняя, человек ждет подтверждения своей правоты, чтобы успокоиться и заступиться за своих. Сделайте это, если хотите, − через меня. Я − не против.

Вопрос в другом? Зачем я это делаю и кто мои настоящие «свои»? Вы – мои «свои». Но есть люди, которые тоже мне «свои» и которые лежат ещё глубже. Некоторые из них не имеют имени. Некоторые из них не знают меня как поэта и никогда не узнают. Среди них – это сельские жители из западных деревень, которые не держали в руках книгу и которые считают меня чужой и смешной. Ясное дело, что они никогда не станут участниками моих фестивалей. Но они для меня – свои. Потому что я этих людей знаю и помню в лицо с трех лет, с ними прошло мое детство. Я впитала их дух с кровью и плотью моей покойной бабушки. Именно этот дух привел меня к Юрию Крыжановскому, Тараса Липольцу и контркультуре.
И дело даже не в том, что мой любимый поэт Юра Крыжановский был участником Оранжевой революции – есть вещи, глубже, чем политика.

Позавчера у меня ночевала ясновидящая. Она сказала, что здесь – везде – Юра. Мне жаль тех людей, которые, живя со мной, колются о него, обнимают в моем лице его, ложатся с ним в одну постель, спорят с ним, думая, что спорят со мной. Юра спросил у ясновидящей, хочу ли я ради своего покоя, чтобы он ушёл. Я сказала: «Нет». Это был сознательный ответ, потому что мы срослись, и я питаю силы из его источника, из его внутри меня. Трансценденция, наконец-то, предоставила мне возможность выбрать – и я подтвердила Её крест.

Я ненавижу политику – ненавижу власть, ненавижу оппозицию, ненавижу всех, кто в ней участвует по обе стороны, абсолютно всех. Европейский либерализм и великорусский панславизм – мне одинаково чужды. Я не хочу в великую Русь. Я не хочу в Европу. Мне чужд Кремль. Мне чужд Евросоюз. Но я ощущаю родными как Достоевского и волгоградский рок, так и готику с Гете – в РАВНОЙ мере. Я не выбираю между Керуаком и Блоком – для меня это одно, хорошее. А Путин и Обама – одно плохое. Я знаю, что многие из моих единомышленников по революции не поймут меня, но я так чувствую сердцем.
Во мне есть конфликт между мной как человеком и мной как духом. Человек хочет тепла, дух – одиночества.
Именно этот дух в нужный момент активизирует проклятый ген свободы/детства/Родины у меня в жилах и, если надо будет выбирать между любимым уютным теплом моря−секса-поэзии и топориком случайного дурака-горца, я выберу – топорик. Я пожалею – пожалею бешено – до самоубийства. Я стану чужим среди своих и чужим среди чужих. Но если я этого не сделаю, я буду не я. А будучи не-собой, я никого не смогу любить, не смогу писать, не смогу окунуться в море.

Я знаю, что говорю непонятно – и уже не жду понимания.

Близкие друзья остерегают меня, говоря, что поддерживая революцию и нападая на коллег, я лишаю себя поддержки в литературном процессе. «Кто, мол, будет ездить на твои проекты?». «Ты можешь потерять свой высокий социальный статус». «Ты − русский поэт и много лет работаешь с нами на одной сцене». Я – с вами. Вам кажется, что я не с вами, но я − с вами. Потому что «с вами» − еще не значит против совести. Я знаю, чем рискую. Я знаю, что при наличии реакции могу потерять очень многое: статус, должность, премии, фестивальные льготы, печать, доход.
Мое солнце мне сказало: «Это саморазрушение». Я знаю, что сейчас занимаюсь саморазрушением. Слой за слоем я сдираю с себя слои социальной Сансары, потому что не могу иначе. Мне здесь плохо. Мне невыносимо страшно это делать, но жить обычной жизнью – еще невыносимее. Революция сыграла для меня ту же роль, что путь к самаддхи для йога – это способ выпадения из беличьего колеса усредненной реальности.

Бывает такое безумное состояние: «Я не могу иначе». У меня есть адская болезнь. Я не умею жить обычной жизнью. Из-за этого страдают люди, которые ею жить умеют. Среди них – мои друзья, чувствующие себя униженными. Люди умеют жить, будучи частями семейно-социального целого. В состав этого целого входит способность компромисса, замаскированная словами «толерантность» и «милосердие». Я не умею быть толерантной. Если хотите, я не умею быть милосердной – в том понимании, в каком умеете вы.

Меня не устраивает то, что называют «нормальной семьёй», потому что мне – невыносимо! совершенно невыносимо! – строить быт и обсуждать меню на завтрак. Я позавтракаю, если мне дадут под нос. Если не дадут – я могу не есть. Люди, которые жили со мной, знают, что я говорю правду.

Меня не устраивает то, что называют «нормальным обществом». Я знаю, что иной человек спокойно воспринимает тот факт, что нельзя говорить то, что думаешь. Он соглашается с правилами игры, частью которой он стал. Его не возмущает то, что лучше не выходить на площадь, потому что получишь по голове дубинкой. Вы понимаете? Он ПРЕДПОЧТЁТ НЕ РИСКОВАТЬ. Потому что то, что происходит, он воспринимает как происходящее «ЗА» окном.
Моя беда в том, что у меня никогда не существовало никаких «ЗА». Если дубинкой получает кто-то, кого я не знаю, − это я получаю дубинкой. Я не знаю, как это обосновать, − но я так чувствую. Я всё время живу одновременно внутри ив не всех границ. Это меня губит, мучает, выдергивает, заставляет разгонять всех вокруг себя. Благодаря такой вне-находимости мне становятся родными любые люди, которых обижают.

И вот я иду по площади среди горящих костров, раненых и священников в касках, держу за плечи незнакомую студентку, раздаю лекарства, задыхаюсь загазованным воздухом и думаю: «Что меня вечером – дома». Ничего. Только сигареты и холодная постель. И это – тоже плата.

Когда вы это все дочитаете, у вас возникнет много мыслей. Я знаю ,какие. У кого-то – грустная улыбка, у кого-то – подавляемая под яростью мука совести ,у кого-то – насмешка над моей наивностью, у кого-то – ощущение моей лицемерности.

Я знаю, что ты поверишь мне, Брат мой, волк. Этого достаточно.

(no subject)

Модерирование как реликт сталинизма в эпоху информатизации:
Подробности поэтического видеомоста
«КРЫМ-ОДЕССА-КИЕВ-МОСКВА»
в условиях революции

Здравствуйте, дорогие читатели. Пишу вам как поэт, который не может не сказать правду. За эту правду меня можно обожать, осуждать, ненавидеть, предавать, исключать из всех проектов, которые приносят узкоколейную славу в литпроцессе, но поступить по-другому я не могу. Я знаю, что буду наказана за эту правду. Знаю, что от меня могут отвернуться даже самые близкие друзья, но я уже столько потеряла и стольких потеряла, что мне бояться уже нечего. Потому что нечего терять. Индивидуальная слава меня больше не интересует – я ее знала в достатке. Всё, что меня сейчас интересует, − это вопрос человечности. Больно смотреть, как из-за политики люди, которые рукоплескали мне на концертах, теперь делают вид, что меня не существует. Как вы увидите из видео, я читала в полном вакууме – те тексты, которые еще вчера вызывали восторженные возгласы. Бог им судья – я не судья друзей. Больно видеть, как трусость оказывается выше честности. Знаю, что за эти мои слова меня очень быстро заменят в тусовке мало-мальски талантливой девчонкой, которая будет имитировать БЖ, играя в революцию.
Я не играю Я её делаю. И мне так больно и (чего скрывать) так страшно за нас всех, что я вынуждена говорить.
Почему я это делаю, рискую здоровьем и жизнью? Потому что я не могу спокойно смотреть, как бьют и унижают людей. Потому что я ждала видеомоста, чтобы поговорить об этом с Москвой. Как это ни странно прозвучит, я всё еще надеюсь на отклик в России, где меня знают и любят не понаслышке. Итак…
7 декабря 2013 года состоялся поэтический видеомост, посвященный Международному литературному фестивалю "Провинция у моря", в котором по замыслу инициатора моста Михаила Митько из Симферополя должно было принять участие несколько городов, задействованных в состоявшемся в сентябре сего года фестивале. Ваш покорный слуга являлся членом жюри этого фестиваля. Среди городов-участников моста: Одесса, Киев, Москва, Симферополь. Напомним, что обладательницей гран-при конкурса стала поэт из Киева Мария Луценко, которая выиграла "Провинцию" со стихами на русском языке. Говорю это не ради желания обострить языковые проблемы и в без того запутанной гражданской ситуации в стране, а чтобы понятен был весь дальнейший ход событий.
С самого начала нам, поэтам, заявили, что, в соответствии с решением организаторов проекта (пока не знаю, какую роль в этом играла Москва), нельзя читать стихотворений на темы религии и политики. Допустим – согласна: даже на японских чайных церемониях было запрещено ради поддержания общей гармонии говорить на опасные темы. Но, как было написано устами Карла Поппера на стене библиотеке, откуда в Одессе транслировался мост, нельзя быть терпимым к нетерпимости. Фактически оказалось, что наложение вето на политическую тематику означает не что иное, как запрет гражданской лирики. Отсутствие же последней на видеомосте, который проходит в таких тяжелых общественных условиях, как сложились в нашей стране, фактически вытесняло поэтов Украины, в первую очередь, Киева, в постыдную ванильную нишу пейзанской лирики. Когда на улицах избивают студентов и разносят головы журналистов, поэту стыдно изображать домашнюю девочку и читать о природе. Разве этому нас учили Пушкин, Вознесенский, Евтушенко? Это так же стыдно, как быть проституткой на стороне какой-либо политической силы.
Я ответственно заявляю, что не принадлежу ни к одной партии (как и вышла со всех литсоюзов) и не поддерживаю киевскую оппозицию за русофобию. Но я не согласна с тем, что унижают и бьют людей. Я люблю русскую культуру, но не люблю Империю в любых ее формах. Из моих киевских коллег все ребята ,которые поддерживаю майдан, не собирались кричать об этом в эфире. Речь идет о несколько другом аспекте.
Я перед началом проекта заявила, что не хочу в сложившейся ситуации выразить свою гражданскую позицию в пользу гуманизма, потому что говорить о псевдо "розах и морозах" сейчас - это не уважать себя и свой народ. Это вызвало резкое сопротивление: мне сообщили, что тексты надо проверять, а лучше вообще не участвовать. В результате длительных переговоров между Симферополем, Москвой и Киевом, мне, наконец позволили читать стихотворение, не имеющее никакого отношения к политической пропаганде. Речь идет от тексте "Чело-вечности. FM. Немое радио", содержащийся в котором призыв к обыкновенной, естественной для человека в кризисных обстоятельствах, гуманности московские/крымские (не знаю какие – потому что ситуацию как будто нарочно кто-то затемняет) цензоры восприняли как партийную пропаганду.
Я честно предупредила людей, которые пытались закрыть мне рот, что, если мне не позволят выразить сочувствие ребятам, пострадавшим от силовиков, я выйду из моста, но мотивы моего выхода станут известны в соцсетях. Прислушались. Странно, но страх - старый, махровый, чисто совдеповский, - явно ощущался в духовной атмосфере проекта. И вот начинаем. На связь выходят города. На мониторе появляется лицо модератора Михаила Митько с директивным выражением председателя партийной ячейки. Непререкаемым голосом прогрессивного комсомольца он сообщает примерно следующее: "Ввиду сложившейся в Украине гражданской ситуации, любая политическая символика на мосте запрещена". Я сама как член жюри фестиваля и представитель украинской столицы выхожу на мост с Одессы, потому что в этот день у меня еще месяц назад была назначена презентация.
И вот, подключается Киев. Я вижу лицо гран-при фестиваля Маши Луценко. Рядом с ней - финалист Андрей Шадрин, на котором - сувенирная шапочка а ля татарская, − с надписью "Украина". Андрея просят ее снять. Никаких лозунгов, никаких намеков на Майдан или оппозицию, на шапочке НЕ БЫЛО. Это было просто название своей страны. Даже на футбольных матчах игроки и болельщики могут презентовать государство, гражданами которого они являются. Ничего не мешало москвичам или одесситам надеть, к примеру, феньки с гербами своих стран или городов. Маша пытается разрядить ситуацию. Я слышу, как она щебечет, что, мол, у Андрея, не причесаны волосы.
Чувствую, как во мне закипает холодная ярость. Интересно, как отреагировал бы россиянин на предложение американца снять национальные атрибуты? Вопрос риторический - и к политике отношения не имеет. Но в Москве, видимо, так боятся говорить о киевской революции, что любой намек на украинскую национальность воспринимается как диверсия. Как говорится, не надо переносить с больной головы на здоровую, хорошо, ребята? А то ведь, как говорил старик Фрейд, вытесненное возвращается. Впрочем, подобные сентенции из Москвы мне вполне понятны: это оправданная попытка удержать мощь Империи, а вот с украинской стороны такое мещанство, честно говоря… молчу.
Читаю "Чело-вечность". Опасаясь, что эфир вырубят до того, как прозвучит фраза об избитом студентике, на скорую руку посвящаю текст Андрею Вознесенскому. Вот у кого воистину стоит учиться честности у нынешних лакеев имперской машины. Слышу, как испуганный коллега, который вздумал было просматривать мой текст на политкорректность, облегченно улыбается: "Мне понравился!" На видео видны напряженные лица людей, рядом с которыми я читаю Друзья мои, вы серьезно? С какой радости вы так быстро попали под влияние советских архетипов? Комната похожа на заседание активистов компартии. И вот на этом моменте ужас овладевает мной окончательно.
Что я вижу вокруг? Страх, страх и страх. Главный механизм, который использует Машина для превращения индивидов в гаечки. Вымученные улыбки, дрожащие руки, усиленно бодренькие приветствия, облегченные вздохи. Шепоток по залу, мол, можно ли хлопать. Не раздумывая, подчеркнуто громко хлопаю первому же понравившемуся русскому тексту. Ободрившись, народ начинает робко подхлопывать, мол, а вот мы это делаем, и ничего! Люди, неужели вам нравиться, что вас так опускают? Неужели не противно за какой-то жалкий гранд или возможность выпятить в эфир пару текстов (зачастую весьма слабеньких), стоять раком перед своей и, тем более, соседней страной? Ну, ладно хоть за премии наши поэты дерутся, используя все методы, но здесь-то ради чего так унижаться?
Крымская коллега, которой тоже не велено раскрывать рот, дерзко улыбнувшись, читает исторический текст о восстании на Сенатской площади. Аллюзия настолько очевидна, что не нуждается в комментариях. Ей аплодируют, не веря собственной смелости. Стихотворение, кстати, в художественном смысле - превосходное. Захотелось сказать ей "Спасибо!" прямо в экран, но сдержалась. Говорю теперь.
Жду Киев. Его никак не показывают. Пишу смс участникам и получаю от них ответы, что их вырубили из эфира. За шапочку. После этого все происходит очень быстро. Когда пошел второй круг чтения, я без предупреждения декламирую стих об Украине, читанный на Майдане и среди прогрессивной интеллигенции Петербурга в Доме писателя на Звенигородской. Боковым зрением вижу скисшее лицо модератора и слышу шепоток за спиной. Видно, такая страна теперь не существует...
После прочтения я срываюсь, уж простите. Я сообщаю в прямом эфире, что Киев вырубили за знак своей страны и ухожу. У входа в зал кто-то поставил велосипед, и я его шумно роняю. Краем уха слышу доносящееся из зала: "Это Женя или велосипед?" Нет, друзья мои, я пока еще поэт, а не барышня, чтобы лишаться чувств при виде цербера или транспорта.
Когда мост закончился, я отдала удостоверение члена Южнорусского Союза. Отвечаю на запоздалый вопрос Сережи Главацкого, которого считала и буду считать другом – пусть он сам меня судит, если ему позволит сердце. Нет, я ничего плохого лично мне Союз НЕ СДЕЛАЛ. Нельзя рвать душевные узы из-за политики. Но как поэт я обязана каким-то образом отреагировать на саму социальность: гран-при фестиваля, которому посвящен мост, вырубают из эфира без всякого предупреждения за то, что она или ее друзья просто любят свою страну!
Я считаю, что мы сами виноваты в том, что нас держат за рабов. В любом нормальном государстве все остальные рода-участники или хотя бы города-соорганизаторы вышли бы из эфира, и впредь наши модераторы так по-хамски вести себя с нами не осмелились бы. Но у нас каждый болеет только за свою шкуру. У каждого «своя хата скраю»... Трагедия в том ,что я продолжаю любить людей, которые почему-то совершенно безразличны к человеческой драме в Киеве – им до этого просто нет дела (цитирую реплику одного из участников – имени не называю). Мне стыдно за себя, стыдно от своей беспомощности в тот момент. Я вижу перед собой избитые лица студентов и понимаю ,что я больше так не могу.
Просто не могу. Никак. Пусть это стоит мне жизни.
Когда я уезжала из Одессы, одна девушка меня спросила: " Женя, ну, скажите, вам, ЛИЧНО вам-то зачем Майдан?" Лично мне - незачем, мне там деньги не платят: наоборот ,я покупаю еду и медикаменты за свои средства. Мне просто противно, когда людей пытаются превратить в рабов. Впрочем, может, нам так нравится - прогибаться и бояться. Может, мы к этому привыкли и заслужили быть провинцией у Имперского моря...
Простите меня. Распните меня. Скажите, что мои стихи – дерьмо, попробуйте наехать – я посмотрю как профессионал ,что вам удастся придумать. Примените ко сне санкции.
Но я не могла не написать то, что чувствую.
... На следующий день, плача, возвращаюсь в революционный Киев. Еду в автобусе, глаза закипают от соли (я не сплю уже десять суток) и набираю статью на планшете.
И сквозь слезы ощущаю сладкий привкус свободы и одиночества. Какое же все таки это счастье - одолеть свой животный страх и научиться не зависеть.
Человечности. FM, прием, как слышно?

Революция. Моя правда.

Это - история о том, что я видела и слышала в революционном комитете, образованном на месте столичной мэрии. Это — история для жителей России и Юго-Востока Украины, которым подсовывают прикольные антиукраинские сюжеты. В одинаковой мере это же — история для Запада, который полагает, будто здесь всё время действительно боролись за «либерализм», «толерантность», «многоязычие», «поликультурность» и прочие европейские фишки.

Итак, здравствуйте. Меня зовут Евгения Бильченко. Я — русскоязычный поэт, по профессии я - преподаватель, ученый, кроме того, и самое главное, я - патриот Украины. Как философ - я пишу на украинском языке, как писатель - я люблю российскую культуру и служу её лучшим достижениям — от Александра Пушкина до Иосифа Бродского. Как любой человек, который ищет свои кистоки, я считаю своей телесной, этнической, родоплеменной Родиной Западную Украину, цивилизационной Отчизной — Киев, а культурной колыбелью — Петербург. Вот такая кросскультурная смесь Ивано-Франковской крови, Подольской души и Васильевского духа.

Я недаром сделала такое вступление. Каждый день я открыто заявляла и заявляю о том, что я поддерживаю киевский Майдан как поддерживала бы любое либеральное движение, направленное против диктатуры власти, будь то экзистенциально-роковый бунт в Сорбонне 1968 года или восстание желтых повязок в Древнем Китае. Я пишу это обращение по той простой причине, что от меня как от поэта, который позиционирует себя как «гражданский», ждет сейчас ответа демократически настроенная интеллигенция из Украины, России, Бельгии, Германии, Испании. И ответ этот должен быть правдивым. Причем, одинаково правдивым, как для ортодоксов из Волыни, так и для радикалов из Харькова. При этом ответ мой не должен быть конформистским, чтобы не сказали потом, что я — бесхребетная тварь и хочу всем угодить.
Конечно, самое легкое — это отсидеться на кухне, довольствуясь мещанским малым нарративом личной безопасности. Но я - взрослый человек, не без доли ответственности, и понимаю, что разводить унылые абстрактные беседы в миллионы абзацев на интернетных форумах, черпая сведения из телевизионных новостей и сетевых ресурсов, - по меньшей мере, комично. Чтобы не выглядеть смешно и наивно, каждый день я выхожу на Майдан и оказываю посильную помощь забастовщикам: едой ли, лекарствами ли, теплой ли одеждой или поэтическим словом. На Майдане я стояла, читала, раздавала, наблюдала, спорила... Но мне этого всё время было мало. Всё время казалось, что я не могу добраться до самой сути.

Сегодня вместе с поэтами Марией Луценко и Владом Лукащуком мы осуществили долгосрочное погружение в чрево Майдана — захваченную революционерами городскую администрацию, чтобы снимать там и подолгу говорить с людьми. Мы хотели не просто услышать националистические или империалистические мифы по СМИ, но своими глазами увидеть и прочувствовать на вкус правду — какой бы тяжелой она не оказалась. В том числе, и для меня.
Моя правда (возможно, предсказуемо интеллигентская, «утонченная» но все же стойкая) состоит в том, что никакой абсолютной правды во время революции - не существует. Правды нет ни на стороне официоза, ни на стороне бунта. Ни на стороне власти, ни на стороне оппозиции. По сути, правды нет нигде, пока существует варварский, первобытный делёж населения страны на «своих» и «чужих», на «Львов» и «Донецк», на «хохлов» и «москалей», на «чисто русское» и «чисто европейское». Единственная правда, которую нельзя подвергнуть сомнению, - это правда Человечности. Человечность же состоит в том, что ни один индивид, если он претендует на Homo Sapiens,не может сидеть дома и спокойно смотреть, как отряд вооруженных до зубов «беркутовцев» калечит девочек и ставит людей на колени, добивая лежачих. Ни один человек не может смириться с тем, что он должен жить в лагерном государстве, где за попытку высказать свое мнение, можно получить по рылу. Именно в поисках этой человечности на Майдан вышли даже те, кто изначально был индифферентен в политике. И не надо мне рассказывать, что всем, кто стоит на Майдане платят деньги: это ложь. В разное время там побывали практически все мои друзья-писатели и студенты. Если кому-то удобно считать, что мне или им заплатили, — это его частные комплексы.
В захваченную администрацию пускают сравнительно легко. Если вчера мы проникли туда вообще без проблем, просто поздоровавшись с «охранником» на вертушке, то сегодня желающих войти в революционный штаб было гораздо больше, и пришлось воспользоваться моими удостоверениями преподавателя и члена литературного союза, чтобы нас приравняли к прессе и провели через другой вход. Времени нам дали не больше часа. Один из активистов выказывал явное беспокойство, что мы — провокаторы, которые фотографируют внутреннее устройство штаба, дабы передать его планы противнику. Над такой провинциальной подозрительностью мы дружно посмеялись, после чего нас пустили через боковые коридоры на второй этаж — снять зал сверху. Условием было — не будить и желательно не фотографировать спящих протестантов. Многие из них заслоняли свои лица, потому что боялись санкций на месте работы или учебы. Всё же, нам удалось поговорить со многими из них и запечатлеть их на кинопленку.

Люди располагаются в комитете, как в огромном хаотическом и, тем не менее, внутренне упорядоченном общежитии. На первом этаже — аптека. Повсюду — пункты приема одежды и импровизированные столовые. Слава Богу, наша доблестная оппозиция, раскошелилась на бутерброды и горячий час. Под видом бунтарей еду берут бродяги и случайные искатели приключений, но никому до этого уже нет дела. На втором этаже на матах, пледах и куртках спят революционеры. Среди них — есть и седовласые дядечки и жмущиеся друг к другу счастливые студенческие парочки. Они спят и улыбаются во сне. Кто-то травит байки, кто-то играет на гитаре. Седовласый улыбчивый «комендант» после пятиминутного разговора зачем-то целует мне руку и говорит о своей вере в доброго Бога и страхе за детей. Я хвастаю ему сумкой с надписью «I love Peter», украшенную желто-голубой ленточкой. Становится тепло и уютно.
Вот я подхожу к группе студентов. Они рассказывают мне (имена и названия университетов — опущены), что в некоторых гражданских вузах учащихся отчисляют за «прогуливание» пар вследствие участия в забастовках. В одном из военных вузов девочек, живущих в общежитии, офицеры под конвоем провожают на пары и встречают с них, не выпуская со стен общежития даже в магазин за хлебом. Многие из них уже ничего не боятся. Повсюду слышна органичная незамусоренная суржиком украинская речь. Среди студентов — она традиционно смешанная, с уклоном в русскоязычие.
Наконец, нас окликает комендант и тактично предлагает смыться. Угощая при этом чаем. Невольно ощущаешь какой-то реликт авторитаризма в стиле правящего режима, но уже в новой оболочке. Впрочем, мы все успели снять и уходим. Люди, с которыми мы общались, дружелюбно улыбаются и позируют. Отдельные из них, наоборот, скрываются от телекамер и выглядят крайне измученно. Активисты партии «Свобода» на входе отговаривают нас идти на Банковую, потому что там опасно: каждый час ожидают нападения силовиков. Приказа от оппозиции как не было, так и нет. Все чего-то ждут. Все напряжены и одновременно утомлены, но не деморализированы. Ведут себя революционеры вполне достойно и цивилизованно: нигде не слышно ни одного (!) мата, не видно ни одного пьяного человека. Количество «будь-ласка» и «дякую» зашкаливает на душу населения. Так же, как и количество стремящихся поддержать тебя на лестнице рук. Маше Луценко протестанты помогали оберегать от случайных ударов камеру.

Следующая наша остановка — костры на Майдане среди флагов и баррикад. Там сидят сельские жители из Западной Украины. Социальный состав Майдана меняется: в первые дни было много жителей столицы, а сейчас — доминирую приезжие. Подсаживаюсь, курю, говорю по душам, пью вкуснейший карпатский чай. Первая ласточка тревоги пролетает, когда один из моих собеседников зовет понравившегося ему прохожего: «А ну, хлопче, йди сюди, я й так бачу, що ти не москаль!”
Шутка шуткой, но... На другом костре, скорчившись от холода, сидит русскоязычный человек, как принято говорить в России, «кавказской национальности» - единственный попавшийся мне, кстати, пьяный — и ворочает языком свою неуклюжую кондовую истину: «Ребята, не ссорьтесь из-за языков»! Мы пришли сюда за свободу!» Над ним стоят молодые трезвые вышколенные украинские студенты и снисходительно молчат. Он им непонятен. В первый раз в жизни ощущаю на языке странную немоту. Понимаю, что мои русские тексты здесь — среди этого взволнованного многолетней обидой живого люда — явно неуместны. Они были уместны в первые дни майдана, когда меня слушали вдумчивые умеренные жители центра, когда интеллигентные украинские бабушки говорили мне спасибо за русские тексты о славянской свободе.
Когда закончилась пленка, заходим перекусить в подземное кафе на метро «Театральная». К нам подходит абсолютно пьяный человек, который спрашивает машу, чем она занимается по жизни. Услышав, что мы писатели, человек с лицом откормленного кабанчика на жутком суржике сообщает: «А но прочитайте що-небдь, але не на москальскому!». В первый раз поэта Евгению Бильченко охватило желание вмазать в морду до крови, когда она видела, как «Беркут» тащит девочек за волосы. Второй раз — сейчас. И что тогда, что сейчас — именем свободы, которую я здесь защищаю. Впрочем, нарисовавшийся вскоре шовинистически настроенный житель Енакиево вел себя аналогичным же образом, но в диаметрально противоположной политической аранжировке. Ловлю себя на улыбке.

Что сказать после этого поддерживающим меня русским либералам из Москвы и Питера? Что ответить Союзу писателей России? Что такое, мол, мы этническое быдло. Что вместо объединения на общую борьбу за свободу против тирании, мы натравливаем друг на друга этносы и регионы? Что тем самым мы даем заново осуществиться Империи в любой её одежде — великорусской ли, националистической ли? Что мы до сих пор не в состоянии понять, что нация — это не черно-красный бантик на сине-желтой ветчине, а умение мыслить и уважать себя независимо от языковой и этнической принадлежности? Что современная культурная идентичность не тождественна лингвистической?.. Что язык — это вообще не тема для спора в цивилизованном государстве двадцать первого века? Печально.

Выводов не будет. Есть только один вопрос. Почему на теле духовной борьбы за общественную независимость — борьбы нравственной и социальной, не имеющей отношения к вопросу национальности - паразитируют микробы вульгарного провинциально-местечкового национализма? Кому выгодно разжигать этнические конфликты между русскими и украинскими жителями страны, между россиянами и украинцами вообще? Ответ один: и тем, и другим. И власти, и оппозиции. Причем, обе этих стороны используют один и тот же штамп, на который может поддаться усредненный человек — редукцию. Сведение целого к части. Когда считается, что, если ты не любишь политику Путина, но отдаешь предпочтения европейской демократии, значит ты — против России. И тогда люди, особенно восточные и южные, по происхождению русские или смешанные, жители Украины, начинают опасаться, что «оранжисты» приведут с собой этническую чуму. И её действительно приведут, если наша радикальная оппозиция перестанет подогревать давние, в чем-то справедливые, но безобразно выраженные этнические обиды западных регионов.
Считается, если ты любишь украинский язык, значит, ты поддерживаешь трагикомические радикально-нацистские лозунги. Так говорят провластные государственные телеканалы, которые потребляют испуганные бабушки где-нибудь в Луганске, Николаеве и Херсоне. Но так орет и радикальная местечковая оппозиция, выход которой на сцену выглядит грустно и смешно, - к примеру, для украинского интеллигента Влада Лукащука, воспитанного на эссеистике Бродского, но вполне приемлемо для какого-нибудь волынского гопника.
А гопничество — это болезнь не этническая, а социальная. Болезнь — вне национальности. Болезнь хамства и необразованности. Именно эти гопнические стереотипы используют наши политики, чтобы поссорить регионы, когда всех обитателей Майдана пытаются представить либо как в высшей степени либеральных интеллигентов, либо как полоумных фашистов в вышиванках.
На Майдане есть и то, и это. Я как русский поэт не буду стоять на Майдане под псевдоэтническим лозунгом «Бей русских — спасай сало!». Но я не буду также поддерживать панславистское империалистическое нытье о «великой и могучей», избиения силовиками демонстрантов и восточные танки под городом.
Признаться, мне стало нелегко окончательно. Интеллигентная книжная барышня под названием «человечность» не находит себе духовного приюта там, где ради идеала забывается человек. Но, если я не поддержу Майдан, я позволю осуществиться совершенно полному зверству в лице коррумпированного и жестокого государства. Поэтому я буду стоять на Майдане, но, когда мне что-то там будет противно в силу несовместимости с общечеловеческими ценностями, я буду об этом говорить. Открыто. И, как говорит мой брат: «Ребята, без обид».
… А еще хотим в демократическую Европу — где есть, как нам рассказывали, и многоязычие, и уважение к Другому, и полиэтничность, и толерантность и т. д. и. т.п. и т.д. и т. п.

Но, с другой стороны, у меня есть одна последняя человеческая правда. Если каждый из нас не выйдет на свой, личный, Майдан - Майдан свободного гуманного гражданского мнения — наступит тотальное олигархическое зло. И тогда мне, поэту, наступит в этой стране конец. И не только мне. Именно против этого социального зла Востоку и Западу, Донбассу и Львову, Украине и России надо бороться сообща. Спасибо за внимание.