Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Шахтерский Эрмитаж: Донецк, который меня удивил

Вот и состоялись мои поэтические гастроли в Донецке. Однако все по порядку. По приглашению Ани Ревякиной, которая великолепно выполнила функции арт-куратора, несмотря на то, что у нее самой была премьера спектакля по ее поэтической пьесе, я выступила в камерном зальчике одного из донецких арт-кафе перед молодой творческой публикой города, среди которой, однако, были не только юные слушатели, но и не чуждые авангарду люди постарше.
Гастролей донецких я ждала, надо признаться, как ни одну из своих последних поездок. Со смешанным чувством страха и надежды. Чего мне только не говорили друзья и коллеги перед поездом - что киевские, что донецкие. "Сними желто-голубую ленточку, а то прибьют!", "Избегай контактов с милицией!", "Не читай стихи о Майдане!" - и т.д. и т.п. Ленточки я, разумеется не сняла. Скорее я бы избавилась от знаков отличия где-нибудь во Львове, где ими никого не удивишь. От милиции, за исключением демонстративно вежливой просьбы не курить на вокзале под табличкой с перечеркнутой сигаретой, где я дымила, как паровоз, − ничего худого я не слышала. Возможно, мне просто повезло, не спорю. Но все это время меня не покидало смутное ощущение Защиты Сверху. Чтобы получить эту защиту, надо просто делать свое. Не роптать, не дергаться, не искать виновных, не перекладывать ответственность. Просто идти и ощущать Путь - прислушиваться к его советам и принимать его подсказки.
Далее - об отдельных вехах этого пути.
Пытаться умалчивать о хрестоматийно известной проблеме Востока и Запада в Украине - по меньшей мере пошло. Дилемма эта существует, − и ни для кого не секрет, что оппозиция регионов имеет не только (и не столько) геополитический характер, но прежде всего духовную, ментальную природу. Донбасс - это страна в стране, со своими культурными кодами и мыслительными матрицами, отличными не только от Киева и Львова, но и (кстати!) от других восточных областей. И читать эту матрицу можно только изнутри, в специфическом внутреннем контексте формул и символов, которыми здесь привыкли коммуницировать. К примеру, здешней ментальности свойственен почти романтический при всей кажущейся грубости максимализм. Если ты - бандит, то уже - самый настоящий, классический, со всеми признакам авантюрного капитализма эпохи "красных пиджаков". Если - националист, то экстремальности твоего патриотизма позавидует, порой, сам житель Косова. И в то же время именно здесь происходит ломка стереотипов.
За два дня я поняла, как мощно у нас работает механизм редукционного обобщения - суждения о целом по его части, на основании которой делается удобная в обращении, но довольно вульгарная «типичная» картинка. Например, одним из стереотипных образов является образ безграмотного "нового украинца". А мне встретился бизнесмен, который разбирается в поэзии Бродского, интересуется текстами Упанишад и пишет талантливые стихи. На фоне массового распространения в среде нашей поэтической интеллигенции графоманской полуобразованности, такие случаи - крайне показательны.
Во время концерта, который длился два часа, надела украинский веночек. Когда я в нем появилась, услышала от одного из столиков шепот: «Ой, а я − против Майдана". И тут же чье-то остерегающее: "Давай не будем обострять, не об этом сейчас".
Во время чтения декламировала старое и новое, русское и украинское, включая тексты о революции. Попросила не хлопать. люди согласились, слушали молча, очень внимательно. Но однажды, несмотря на мои запреты, спонтанные аплодисменты, переросшие в откровенную поддержку, все же случились. Это было после текста, посвященного беркутовцу, который избил студентку. Комментарии – излишни.
Когда вечер закончился, мне сказали столько теплых слов, сколько я не получала, наверно, за весь год. У некоторых были слезы на глазах. Я сама боялась расплакаться от счастья взаимного понимания. А меня поняли и поверили. Нет, не изменили убеждений, но приняли и разделили боль. И я просто кожей ощущала маленький бродячий огонек Свободы, который зажигался глубоко внутри и передавался от сердца к сердцу.
А потом... потом был Эрмитаж. Частный особняк на берегу реки, хозяин которого – человек явно не бедный – тем не менее, читает Евтушенко, не растопыривает пальцы веером, не матерится и, как и мы, «сумасшедшие нищие хиппи с Майдана», осуждает бандитскую власть. Имея несусветную кучу увешанных статуями мраморных комнат за спиной, он сидит и пьет водку в крохотной советской кухоньке, закусывая дешевым сыром и галетами. Мы с моим неизменным донецким издателем (три четвертых моих книг вышли именно здесь, а не в фонде имени Степана Бандеры, как кто-то думает))) – у него в гостях и говорим о Родине. Мы поем украинские песни, спорим и надеемся на победу добра.
Мы - это: поэт, историк, издатель, бизнесмен, геолог... четверо усталых взрослых людей, готовых защищать студентов до последнего вздоха, - и одна девчонка, пережившая свои тридцать три, но не утратившая ни студенческой веры, ни детской наивности. В огромном зале бьют часы среди мраморных кариатид. У плиты крепчает добротный русский, на котором звучат объяснения в любви… «националистическому» Майдану. Внизу под широкой верандой течет какая-то река. Кажется, Кальмиус. Утром с похмелья я почему-то называю её Мангупом. Ничего удивительного: та же атмосфера священной крепости.
Вечером следующего дня – нежданный подарок: мощнейшее выступление знаменитого Сергея Жадана, собравшее полную местного населения площадь у памятника Шевченко. Много украинской речи, девчонки, держащие флаг, танцы, чистая, сознательная и честная радость Слова ... Все, как на Майдане, только в меньшем масштабе − и без патетических графоманов на большой сцене. Потом случайно встречаю Сергея в автобусе. Кто-то когда-то дал ему мою книгу – подойти не решилась: я давно не испытывала чувство школьного стеснения. Приятное ,черт побери, чувство.
Когда я в сине-голубой ленточке заходила в троллейбус или магазин, люди смотрели на меня удивленно, но не агрессивно. Скорее в их улыбках читалось недоуменное смущение и, как мне показалось, − какая-то робкая солидарность. Хотя, возможно, я хочу видеть больше, чем есть, не спорю. Впрочем, я и так получила здесь слишком многое, чтобы еще что-то додумывать.
Я понимаю, каково это, - гордиться своим народом. Это - очень естественно, как дышать, и не требует дополнительных волевых усилий.

Стихотворения Марии Луценко

СТРАННИЦА

"Я страница твоему перу,
Всё приму. Я - белая страница."
М. Цветаева

Мы никогда не сможем породниться.
Творениям бескрылым не чета,
я - странница. И всё же я - страница,
на языке любви меня читай.

Кто счастлив взаперти, а кто стремится
на свет, и тяготится во плоти.
Я - странница. И всё же я - страница,
по ней ты можешь время перейти.

Пусть на строке моей повременится,
тебе, дружок, не причинит вреда
ночей моих тягучих вереница
и серых дней коротких череда.

Мелькнут перед глазами и с ресницы
слетят пылинки памяти во тьму.
Тебе я буду бесконечно сниться,
но в дальнюю дорогу не возьму.

Есть книга звёзд, она во мгле хранится,
в ней кем-то предначертаны пути
мне, страннице небес, твоей странице.
Прости меня, прочти меня, Прочти.


МУЗА

Ночами полнолунными, купальскими
идёшь ко мне с изгрызанными пальцами,
с бессонницей в дорожном узелке.

Ты у других - холёная, культурная,
изысканная ..ять литературная
с остротами на длинном языке,

а у меня издёрганная, нервная,
торчишь на кухне на неделю вербную,
постишься и грызёшь карандаши,

чефиришь, втихаря крадёшь сухарики,
и говоришь: "куда не глянь - бухарики,
поэты, ты хоть строчку напиши!"

И я тебя с таким несносным норовом
в своём раю тетрадно-кохиноровом
на раскладушку вновь кладу в углу,

но до утра, паршивая, ты чешешься,
и шепчешься, и шепчешься - хоть вешайся! -
и спишь полдня с подушкой на полу.

Не тесно мне с тобой, а просто тягостно.
В дупло не возвращается летяга сна,
пищат бельчата мыслей до утра,

но если ты покинешь это логово,
я точно знаю - не узнаю многого,
и потому не говорю "пора".

Когда-нибудь меня ты пустишь по миру
и мусорные баки будем поровну
делить мы, как заправские бомжи.

Как быть тогда нам с планами вселенскими,
с повадками твоими королевскими,
и чей нам обживать подвал, скажи?


ТВОЙ ПОЦЕЛУЙ

Твой поцелуй запомнил старый Киев,
когда бродили мы по Щекавице.
Мы были безрассудные такие,
беспечные, а он всё длится, длится.

Твой поцелуй мелькал в окне трамвая,
летящего в депо ночной столицы.
Мы жили врозь, друг друга выживая
из памяти, а поцелуй всё длится.

Сочней и слаще сделавшись с годами,
он след оставил даже на странице,
мы от него скрывались городами
и странами, а он, упрямый, длится.

Его переманили времена и
присвоили себе другие лица,
о том, что наш он, не упоминали...

Чужой зиме пришла пора стелиться,
и на Днепре простынку поменяли.
Нас нет давно, но поцелуй
всё длится.




РАЗМЫШЛЕНИЯ СТАРИННОЙ ШЛЯПЫ

Я вышла из моды. Из моды выходят все шляпы.
Цена не важна, не имеют значенья фасоны.
Хоть, дамочка, вам я к любой вашей сумочке шла бы,
валяюсь в коробке, одна, больше века, и сонно

мечтаю о зонтиках, летних ветрах, дилижансах,
о модных салонах, воюю с обидой и болью,
и шёлковый бант мой померк и плотнее прижался
к пушистому фетру, но всё же сражается с молью!

Я помню, как перья мои вдохновенно взлетали,
и падали зыбкие тени над вязью курсива,
когда получила хозяйка письмо из Италии,
где он признавался: "Ты стала безумно красива!",

как ливень холодной разлуки ей падал на щёки…
Но тьма оказалась страшнее любой непогоды!
Но тьма - это всё, что я вижу из маленькой щёлки
в картонной коробке с тех пор, как я вышла из моды!

Так вышли из моды манто, и пальто с пелериной,
и письма, которые долго таились в конверте,
и цепкое зеркало в раме массивной, старинной,
и вера, что наша любовь будет длиться до смерти,

и честность, и совесть, и скромность, и робость, и нежность!
Текли мутноватые, серые времени воды…
Поблекла от старости некогда яркая внешность.
Всё в жизни проходит. Всё в жизни выходит из моды.

Я вышла из моды.Но если выходит из дома
хозяйка моя, тут же внучка её втихомолку
коробку берёт, и меня наполняет истома,
когда прикрываю полями кудрявую чёлку.

Ложась ей на голову светлую гордо и плавно,
я верю, что Рим покорим мы, Варшаву и Вену...
А девочка шепчет: "старинная шляпка, как славно!
Когда подрасту, непременно такую надену!"


РУКАМИ БОГА

Руками Бога, всё руками Бога:
мыть, гладить, убирать, стелить кровать,
растить в саду подсолнухи Ван-Гога,
а после исступлённо рисовать.

Руками Бога, всё Его руками:
от колоса в земле - до колеса,
а месяца коса идёт на камень -
находит камень и твоя коса.

Руками Бога, всё - руками Бога:
наотмашь лупят, яблони трясут,
дописывают строки некролога,
вершат над миром самый страшный суд.

Руками Бога лечим и калечим,
не разобрав, что свято, что грешно,
терзаем струны, обнажаем плечи,
руками Бога всё возможно,

но когда нам кем-то срок земной скостится,
и пара дней останется в горсти,
как хочется своей перекреститься,
и прошептать последнее "прости".

ЯНТАРЬ

- Кем ты была, моя душа,
когда была мала?
- Текла я тихо, не спеша,
как древняя смола,
горячим соком по стволу,
по вековой сосне,
из тьмы – на свет,
и вновь во мглу,
как будто бы во сне.

- Кого любила ты, душа?
- Древесного жучка.
Мы целовались, не дыша,
у верхнего сучка.
Я становилась на заре
прозрачнее стекла.
Он полз по молодой коре,
а я за ним текла.

- Скажи мне, древняя душа,
а что стряслось потом?
- Потом случайный был пожар,
и с ним воды поток,
в лесу тогда погибли все:
и бук, и стройный тис,
а после жили на косе
Юрате и Костис.

- А кто принес тебя в ломбард?
- Да был один кустарь.
Басил из рыжих бакенбард:
- Есть редкостный янтарь!
Отдам его за полцены,
мне хватит с головой,
взгляните, с левой стороны -
жучок, он как живой!

- И как же быть теперь с тобой,
янтарная смола?
- Возьми меня и брось в прибой,
где я слезой была.
А хочешь, просто подари
кому-то из друзей.
И есть музей, где янтари,
согласна и в музей.

Готовь любую западню -
оправе грош цена.
Лишь только тем, кого храню
у сердца, я ценна.
Что хочешь, то и мастери,
шлифуй любую грань,
но видишь, там жучок внутри?
Не тронь его,
не рань!

ОДЕССКОЕ

У качелей одно на уме, хоть скрипят о высоком.
Только сядешь, и вмиг рассекретят тебя облака.
Улыбается память, и бурым измазавшись соком,
обдирает о камни орехам зелёным бока.

Здесь впадает река моя в крайности, в райности, в детство,
оставляя пороги, сливается с новой водой.
В этот город впадая, так хочется сразу раздеться,
скинуть сумки, набитые мятой, лежалой бедой,

и по первому, самому древнему зову природы
стать по косточки в море, русалочью верность храня,
и входить так же тихо и нежно в солёные воды,
как однажды входил ты за тайнами жизни в меня.

В ШАЛАШЕ ТИШИНЫ

С той поры, как живу я с тобой в шалаше тишины
вдалеке от беды, от людской стоголосой молвы,
стала тише я тёмной воды, ниже первой травы,
и покорнее самой последней гаремной жены.

Не печалят меня отголоски дурных новостей.
Не причалят сюда лодки диких голодных страстей.
К мегаполису прошлого тропы в кустах бузины
не видны. Мы с тобой спасены в шалаше тишины.

Можно пить здесь и петь, и баюкать себе малышей,
выходить из себя, продолжая сидеть в шалаше,
по болотам бродить и толкаться в толпе камышей,
и молчать, и шуршать столько, сколько угодно душе.

Можно вырыть колодец и погреб, построить сарай.
Говорят, нет здесь рая… Но что это, если не рай,
если рядом любые слова, и они не важны
и не значимы больше у нас в шалаше тишины?

БОЛЬНИЧНОЕ

Не выспался мой день. Он зол и сер.
Я – в очереди молча жду укола.
Психушка – неплохая, братец, школа.
Есть аттестат – повестка в диспансер.

Она – мой ад кромешный и Парнас,
Тяжелый крест на женственные плечи.
К вечерне зажигают в храме свечи,
И кажется, что там поют про нас.

И кажется, недаром мне дана
судьбы моей пустынная Голгофа.
И голубь Иордана голубого.
Мне тридцать, я почти что казнена.

Крести меня от бешеной тоски
огнем с плиты, потом водой из крана,
когда от страха я, проснувшись рано,
бегу уничтожать черновики,

затем бреду весь мир одна спасать,
затем лежу, бредовая, в отключке.
Все говорят: она дошла "до ручки",
А чем же мне ещё тогда писать,

чтобы воскреснуть в шелковой траве,
Превозмогая волны дикой боли.
О, как свободно пишется в неволе!
Перловка в миске.
Перлы в голове.


НЕ ОТКРЫВАЙ

Не открывай.
Не открывай мне глаза пока.
Видишь, лодочка в рукаве реки застыла, как запонка?
Видишь ястреба на ветру колючем, северо-западном?
Видишь, в заводях памяти - ирисы с неслышным запахом?

Не открывай.
Спрячь под ладонью глаза мои.
Видишь дни наши ситцевые, синие, просторные самые?
Взять бы их все сразу, напялить и выносить заново,
выветрить их ветром, в закатное бросив зарево!

Не открывай.
Спой лучше мне баю-баюшки
про трамвай, через белые зимы ползущий к бабушке.
Видишь, в нём у окна на сиденье – малышка-Марьюшка
ест бутерброды, спит и теряет варежки?

Не открывай.
Это станет для меня лучшим выходом.
Тот, кто сделает вдох, пусть моим насладится выдохом!
Видишь эти хоромы с охраной, с колоннами, с арками?
Не лучше ли бегать над парками со старыми санками?

Не открывай.
Не открывай мне глаза уже.
Вот и щёлочка в мир иной – нас разве оттянешь за уши?
Лучше рядом ляг, ляг рядом со мной, и мы станем, как залежи
драгоценных металлов, покрепче руками глаза держи!

Видишь, тот, кто любил тебя, сходит со сцены в сумерки.
Видишь тех, кто не знал тебя, тех, что давным-давно умерли,
а после воскресли, и плача не слышно сиротского.
Видишь Бродского, не старика, молодого Бродского,

в телогрейке казённой, в далёкой забитой Норенской!
Видишь, там, на полях чьей-то школьной тетрадки новенькой
пляшут каракули, эльфы, принцессы, гномики,
двоек виновники - вечные крестики-нолики!

Нолики… Крестики...
Кресты над пустыми могилами!
Ничего, что вчера, и сегодня, и завтра погибли мы.
Вот она, наша юность, за кадром, летит за крышами,
за земным закатом, и держит глаза закрытыми.

(no subject)

Модерирование как реликт сталинизма в эпоху информатизации:
Подробности поэтического видеомоста
«КРЫМ-ОДЕССА-КИЕВ-МОСКВА»
в условиях революции

Здравствуйте, дорогие читатели. Пишу вам как поэт, который не может не сказать правду. За эту правду меня можно обожать, осуждать, ненавидеть, предавать, исключать из всех проектов, которые приносят узкоколейную славу в литпроцессе, но поступить по-другому я не могу. Я знаю, что буду наказана за эту правду. Знаю, что от меня могут отвернуться даже самые близкие друзья, но я уже столько потеряла и стольких потеряла, что мне бояться уже нечего. Потому что нечего терять. Индивидуальная слава меня больше не интересует – я ее знала в достатке. Всё, что меня сейчас интересует, − это вопрос человечности. Больно смотреть, как из-за политики люди, которые рукоплескали мне на концертах, теперь делают вид, что меня не существует. Как вы увидите из видео, я читала в полном вакууме – те тексты, которые еще вчера вызывали восторженные возгласы. Бог им судья – я не судья друзей. Больно видеть, как трусость оказывается выше честности. Знаю, что за эти мои слова меня очень быстро заменят в тусовке мало-мальски талантливой девчонкой, которая будет имитировать БЖ, играя в революцию.
Я не играю Я её делаю. И мне так больно и (чего скрывать) так страшно за нас всех, что я вынуждена говорить.
Почему я это делаю, рискую здоровьем и жизнью? Потому что я не могу спокойно смотреть, как бьют и унижают людей. Потому что я ждала видеомоста, чтобы поговорить об этом с Москвой. Как это ни странно прозвучит, я всё еще надеюсь на отклик в России, где меня знают и любят не понаслышке. Итак…
7 декабря 2013 года состоялся поэтический видеомост, посвященный Международному литературному фестивалю "Провинция у моря", в котором по замыслу инициатора моста Михаила Митько из Симферополя должно было принять участие несколько городов, задействованных в состоявшемся в сентябре сего года фестивале. Ваш покорный слуга являлся членом жюри этого фестиваля. Среди городов-участников моста: Одесса, Киев, Москва, Симферополь. Напомним, что обладательницей гран-при конкурса стала поэт из Киева Мария Луценко, которая выиграла "Провинцию" со стихами на русском языке. Говорю это не ради желания обострить языковые проблемы и в без того запутанной гражданской ситуации в стране, а чтобы понятен был весь дальнейший ход событий.
С самого начала нам, поэтам, заявили, что, в соответствии с решением организаторов проекта (пока не знаю, какую роль в этом играла Москва), нельзя читать стихотворений на темы религии и политики. Допустим – согласна: даже на японских чайных церемониях было запрещено ради поддержания общей гармонии говорить на опасные темы. Но, как было написано устами Карла Поппера на стене библиотеке, откуда в Одессе транслировался мост, нельзя быть терпимым к нетерпимости. Фактически оказалось, что наложение вето на политическую тематику означает не что иное, как запрет гражданской лирики. Отсутствие же последней на видеомосте, который проходит в таких тяжелых общественных условиях, как сложились в нашей стране, фактически вытесняло поэтов Украины, в первую очередь, Киева, в постыдную ванильную нишу пейзанской лирики. Когда на улицах избивают студентов и разносят головы журналистов, поэту стыдно изображать домашнюю девочку и читать о природе. Разве этому нас учили Пушкин, Вознесенский, Евтушенко? Это так же стыдно, как быть проституткой на стороне какой-либо политической силы.
Я ответственно заявляю, что не принадлежу ни к одной партии (как и вышла со всех литсоюзов) и не поддерживаю киевскую оппозицию за русофобию. Но я не согласна с тем, что унижают и бьют людей. Я люблю русскую культуру, но не люблю Империю в любых ее формах. Из моих киевских коллег все ребята ,которые поддерживаю майдан, не собирались кричать об этом в эфире. Речь идет о несколько другом аспекте.
Я перед началом проекта заявила, что не хочу в сложившейся ситуации выразить свою гражданскую позицию в пользу гуманизма, потому что говорить о псевдо "розах и морозах" сейчас - это не уважать себя и свой народ. Это вызвало резкое сопротивление: мне сообщили, что тексты надо проверять, а лучше вообще не участвовать. В результате длительных переговоров между Симферополем, Москвой и Киевом, мне, наконец позволили читать стихотворение, не имеющее никакого отношения к политической пропаганде. Речь идет от тексте "Чело-вечности. FM. Немое радио", содержащийся в котором призыв к обыкновенной, естественной для человека в кризисных обстоятельствах, гуманности московские/крымские (не знаю какие – потому что ситуацию как будто нарочно кто-то затемняет) цензоры восприняли как партийную пропаганду.
Я честно предупредила людей, которые пытались закрыть мне рот, что, если мне не позволят выразить сочувствие ребятам, пострадавшим от силовиков, я выйду из моста, но мотивы моего выхода станут известны в соцсетях. Прислушались. Странно, но страх - старый, махровый, чисто совдеповский, - явно ощущался в духовной атмосфере проекта. И вот начинаем. На связь выходят города. На мониторе появляется лицо модератора Михаила Митько с директивным выражением председателя партийной ячейки. Непререкаемым голосом прогрессивного комсомольца он сообщает примерно следующее: "Ввиду сложившейся в Украине гражданской ситуации, любая политическая символика на мосте запрещена". Я сама как член жюри фестиваля и представитель украинской столицы выхожу на мост с Одессы, потому что в этот день у меня еще месяц назад была назначена презентация.
И вот, подключается Киев. Я вижу лицо гран-при фестиваля Маши Луценко. Рядом с ней - финалист Андрей Шадрин, на котором - сувенирная шапочка а ля татарская, − с надписью "Украина". Андрея просят ее снять. Никаких лозунгов, никаких намеков на Майдан или оппозицию, на шапочке НЕ БЫЛО. Это было просто название своей страны. Даже на футбольных матчах игроки и болельщики могут презентовать государство, гражданами которого они являются. Ничего не мешало москвичам или одесситам надеть, к примеру, феньки с гербами своих стран или городов. Маша пытается разрядить ситуацию. Я слышу, как она щебечет, что, мол, у Андрея, не причесаны волосы.
Чувствую, как во мне закипает холодная ярость. Интересно, как отреагировал бы россиянин на предложение американца снять национальные атрибуты? Вопрос риторический - и к политике отношения не имеет. Но в Москве, видимо, так боятся говорить о киевской революции, что любой намек на украинскую национальность воспринимается как диверсия. Как говорится, не надо переносить с больной головы на здоровую, хорошо, ребята? А то ведь, как говорил старик Фрейд, вытесненное возвращается. Впрочем, подобные сентенции из Москвы мне вполне понятны: это оправданная попытка удержать мощь Империи, а вот с украинской стороны такое мещанство, честно говоря… молчу.
Читаю "Чело-вечность". Опасаясь, что эфир вырубят до того, как прозвучит фраза об избитом студентике, на скорую руку посвящаю текст Андрею Вознесенскому. Вот у кого воистину стоит учиться честности у нынешних лакеев имперской машины. Слышу, как испуганный коллега, который вздумал было просматривать мой текст на политкорректность, облегченно улыбается: "Мне понравился!" На видео видны напряженные лица людей, рядом с которыми я читаю Друзья мои, вы серьезно? С какой радости вы так быстро попали под влияние советских архетипов? Комната похожа на заседание активистов компартии. И вот на этом моменте ужас овладевает мной окончательно.
Что я вижу вокруг? Страх, страх и страх. Главный механизм, который использует Машина для превращения индивидов в гаечки. Вымученные улыбки, дрожащие руки, усиленно бодренькие приветствия, облегченные вздохи. Шепоток по залу, мол, можно ли хлопать. Не раздумывая, подчеркнуто громко хлопаю первому же понравившемуся русскому тексту. Ободрившись, народ начинает робко подхлопывать, мол, а вот мы это делаем, и ничего! Люди, неужели вам нравиться, что вас так опускают? Неужели не противно за какой-то жалкий гранд или возможность выпятить в эфир пару текстов (зачастую весьма слабеньких), стоять раком перед своей и, тем более, соседней страной? Ну, ладно хоть за премии наши поэты дерутся, используя все методы, но здесь-то ради чего так унижаться?
Крымская коллега, которой тоже не велено раскрывать рот, дерзко улыбнувшись, читает исторический текст о восстании на Сенатской площади. Аллюзия настолько очевидна, что не нуждается в комментариях. Ей аплодируют, не веря собственной смелости. Стихотворение, кстати, в художественном смысле - превосходное. Захотелось сказать ей "Спасибо!" прямо в экран, но сдержалась. Говорю теперь.
Жду Киев. Его никак не показывают. Пишу смс участникам и получаю от них ответы, что их вырубили из эфира. За шапочку. После этого все происходит очень быстро. Когда пошел второй круг чтения, я без предупреждения декламирую стих об Украине, читанный на Майдане и среди прогрессивной интеллигенции Петербурга в Доме писателя на Звенигородской. Боковым зрением вижу скисшее лицо модератора и слышу шепоток за спиной. Видно, такая страна теперь не существует...
После прочтения я срываюсь, уж простите. Я сообщаю в прямом эфире, что Киев вырубили за знак своей страны и ухожу. У входа в зал кто-то поставил велосипед, и я его шумно роняю. Краем уха слышу доносящееся из зала: "Это Женя или велосипед?" Нет, друзья мои, я пока еще поэт, а не барышня, чтобы лишаться чувств при виде цербера или транспорта.
Когда мост закончился, я отдала удостоверение члена Южнорусского Союза. Отвечаю на запоздалый вопрос Сережи Главацкого, которого считала и буду считать другом – пусть он сам меня судит, если ему позволит сердце. Нет, я ничего плохого лично мне Союз НЕ СДЕЛАЛ. Нельзя рвать душевные узы из-за политики. Но как поэт я обязана каким-то образом отреагировать на саму социальность: гран-при фестиваля, которому посвящен мост, вырубают из эфира без всякого предупреждения за то, что она или ее друзья просто любят свою страну!
Я считаю, что мы сами виноваты в том, что нас держат за рабов. В любом нормальном государстве все остальные рода-участники или хотя бы города-соорганизаторы вышли бы из эфира, и впредь наши модераторы так по-хамски вести себя с нами не осмелились бы. Но у нас каждый болеет только за свою шкуру. У каждого «своя хата скраю»... Трагедия в том ,что я продолжаю любить людей, которые почему-то совершенно безразличны к человеческой драме в Киеве – им до этого просто нет дела (цитирую реплику одного из участников – имени не называю). Мне стыдно за себя, стыдно от своей беспомощности в тот момент. Я вижу перед собой избитые лица студентов и понимаю ,что я больше так не могу.
Просто не могу. Никак. Пусть это стоит мне жизни.
Когда я уезжала из Одессы, одна девушка меня спросила: " Женя, ну, скажите, вам, ЛИЧНО вам-то зачем Майдан?" Лично мне - незачем, мне там деньги не платят: наоборот ,я покупаю еду и медикаменты за свои средства. Мне просто противно, когда людей пытаются превратить в рабов. Впрочем, может, нам так нравится - прогибаться и бояться. Может, мы к этому привыкли и заслужили быть провинцией у Имперского моря...
Простите меня. Распните меня. Скажите, что мои стихи – дерьмо, попробуйте наехать – я посмотрю как профессионал ,что вам удастся придумать. Примените ко сне санкции.
Но я не могла не написать то, что чувствую.
... На следующий день, плача, возвращаюсь в революционный Киев. Еду в автобусе, глаза закипают от соли (я не сплю уже десять суток) и набираю статью на планшете.
И сквозь слезы ощущаю сладкий привкус свободы и одиночества. Какое же все таки это счастье - одолеть свой животный страх и научиться не зависеть.
Человечности. FM, прием, как слышно?